Слова Се Гуши о дополнительном выходном для приглашённых учеников оказались правдивы — то, что именовали «занятием» больше походило на лёгкую прогулку в тёплый погожий денёк. Само собой закрадывалось сомнение, что заполненные сегодня листы вообще кто-то станет проверять. Поэтому, пусть и следуя предложенным маршрутом, Мэй Яо с Ли Синь даже не пытались запомнить, что именно им предстояло сделать.

Вместо этого они отдались беседе, касаясь в разговоре всего и вместе с тем ничего конкретного — темы сменялись одна за одной, едва показавшись и тут же преобразившись в нечто иное. Во многом это происходило благодаря самой Ли Синь, легко придававшей смысл незначительным мелочам и тут же находя повод порассуждать. Мэй Лань же с трудом придумывал новое русло для беседы, теряясь и постоянно заходя в тупик.

Впрочем, вспоминая как ненавязчиво его постоянно выталкивали из своей болтовни шисюны, юноша мог грешить лишь на собственную нелюдимость и неумение поддержать разговор — мало кто действительно был в нём заинтересован как в личности, и в итоге ему чаще приходилось становиться слушателем, нежели быть вовлечённым в происходящее. И откуда в таком случае у него могли появиться навыки нормального общения? Либо его затыкали, либо игнорировали, либо перебивали без конца — вот и всё, чем заканчивались обычно его попытки обстоятельно поговорить.

Теперь же ему приходилось навёрстывать упущенное, торопливо пытаясь овладеть непривычным ремеслом активного говорения, и пока что давалось оно ему с трудом. Не сказать, что Ли Синь заостряла на этом внимание — постоянно повисающие паузы больше волновали самого Мэй Яо. Казалось, не заговори он сразу же — и девушке станет с ним скучно, а затем она замолкнет и больше не пожелает вновь разомкнуть уста. Но никаких предпосылок для этого не было, скорее наоборот — хотя казалось, что после фестиваля между ними ничего не изменилось, крохотные признаки чего-то большего всё же проявлялись в мелочах. Едва заметно Ли Синь стала смелее, то ненароком касаясь взволнованного юноши, то не отводя взгляд дольше положенного и лишь затем смущённо пряча его за пушистыми ресницами.

Возможно, для остальных это всё ничего не значило, однако не избалованный добрым вниманием к себе Мэй Яо ощущал каждую деталь, каждую тёплую улыбку, предназначенную именно ему. Даже если забыть о пренебрежительном отношении к нему внутри ордена, находясь за его пределами из троих юношей он привлекал к себе взгляды менее всего.

Не смотря на вечно недовольное выражение лица, Ху Цзя выделялся изяществом и статностью, чему способствовали многие часы на тренировочной площадке — да и на лицо, как ни погляди, он тоже был хорош собой. Про Шэнь Тафэя и говорить нечего — яркий по характеру и привлекательный внешне, он едва ли мог пожаловаться на недостаток женской ласки. И потому до их тихого, едва приметного шиди докатывались разве что остатки этого самого обожания, выражавшегося в полном игнорировании его существования. Да и так было лучше, нежели оказаться в центре внимания и стать всеобщим разочарованием.

Потому юноше льстило отношение Ли Синь. Пусть шисюны выделялись гораздо сильнее него, на них её взгляд никогда не останавливался. Даже оказавшись неподалёку, Ли Синь каждый раз вежливо с ними здоровалась, тут же устремляясь к нему. Ни безусловно красивый третий молодой господин, ни запуганный, но всё же миловидный Кан Цзянцзюэ, ни притягательный в своём холодном изяществе У Син — ни один из них не становился предметом внимания девушки.

Тревожный голос в глубине сознания всё никак не желал замолкать, подначивая и дразня: «Она не могла выбрать тебя просто так», и всё же справляться с ним стало проще. Возможно, в действиях Ли Синь и таился умысел, но, по крайней мере, юноше хотелось верить, что сам по себе он не злой. Да и припомнить за ней откровенно некрасивых поступков Мэй Яо не мог, о чём ни скажи — всё либо показывало её с хорошей стороны, либо с нейтральной.

Так что, пусть мотивы её выбора до сих пор оставались для юноши загадкой, он всё же принял для себя решение поверить в её искренность и перестать искать причину, по которой Ли Синь пожелала остаться возле него. Она здесь, рядом, не подвергает его насмешкам и не пытается подставить или предать. Разве не будет с его стороны некрасиво без конца подвергать сомнению каждое сказанное ею слово? Тем более, что им уже пришлось пройти через совместные неприятности, и ни один из них не пытался спихнуть вину на другого.

Да, верно. Если вспомнить тот случай в Башне Чучжэнь, Ли Синь встала на его защиту быстрее, чем они до конца осознали произошедшее. Это ли не лучшее доказательство её доброй воли? А всё остальное — лишь выработанная годами издёвок привычка никому не доверять. Не все люди в этом мире безусловно желают ему зла и вонзят нож в спину, стоит подвернуться возможности. Об этом было очень легко забыть и так же сложно перестать примерять на всех вокруг демонические маски, но когда-то стоило начать это делать.

И данная ситуация была отличным поводом попытаться вернуть своё доверие к миру — ведь не одна только Ли Синь, будучи открыта к нему душой, получала в ответ холодную стену отчуждённости. Сколь бы упорным ни был человек, бесконечно натыкаясь на непреодолимый барьер он рано или поздно сдастся, а Мэй Лань вовсе не желал оттолкнуть тех немногих, кто проявлял к нему заботу.

Поэтому, с крайней осторожностью, с максимальной точностью определяя места, где мог бы отвечать помягче, где мог бы приоткрыться чуть пошире, он старался поддерживать разговор и не дать ему угаснуть. По неопытности ему казалось, что делает он это не очень умело, однако заклинательница лишь поощрительно улыбалась, заслышав новые суждения или ранее неозвученную информацию.

Ещё недавно без конца заходившая в тупик беседа понемногу начала сглаживаться и даже приносить удовольствие — хотя до лившейся задорным ручьём болтовни с третьим молодым господином ей было ещё далеко. Впрочем, Е Лимин был всё-таки юношей, и с ним можно было не осторожничать на деликатные темы, а порой даже озвучивать шутки, которые априори не должны звучать в присутствии девушек. Общаться же с Ли Синь в этом смысле пока казалось сложным — слишком часто закрадывалось сомнение, какой реакцией она наградит то или иное высказывание.

Вот так, неспешно прощупывая друг друга на границы допустимых тем, двое заклинателей до самого обеда бродили по залитым солнцем тропинкам, порой отвлекаясь на заметки в листах, но не уделяя им должного внимания. Только когда солнце стало ощутимо припекать макушки, они спрятали задание и направились в столовую, на ходу дискутируя, будет ли отличаться их меню от обычного, учитывая только окончившийся фестиваль.

На входе в просторное помещение Мэй Яо непроизвольно обвёл взглядом занятые столы и запнулся о знакомое украшение с цветком — поодаль ото всех одиноко сидел Сунь Янь. Обставленный пока ещё заполненными пиалами с едой, он неспешно наслаждался обедом, словно не замечая никого вокруг. Порой его невозмутимости можно было лишь позавидовать, и это безмятежное выражение лица устраивало Мэй Ланя куда больше прочих — по крайней мере, в эти моменты на нем не читалась злая насмешка над ним.

Но как либо взаимодействовать со своим язвительным соседом юноша не желал, тем более, что эхо его слов не успело погаснуть в сознании: даже просто видя его неподалёку, Мэй Яо безотчётно ожидал какого-то подвоха или издёвки, если не чего-то большего, а уж его отсутствию на протяжении всего праздника был и вовсе неимоверно рад. Поэтому прежде, чем их появление было замечено, юноша потянул Ли Синь в сторону, не давая ей задерживаться у ярко освещённого входа.

Украдкой кинув пару взглядов через плечо, Мэй Яо убедился, что к ним не возникло никакого ненужного внимания, а сам Сунь Янь, кажется, был глубоко погружен в свои мысли.

— Что ты будешь на обед? — пару раз стрельнув глазками, но ничего не спросив, Ли Синь перевела тему разговора на еду.

— Ммм… — без интереса глянув на разнообразные блюда, юноша пожал плечами, — пожалуй, возьму то же, что и ты.

Недовольно склонив голову набок, девушка уточнила:

— Хорошо, спрошу иначе: какая еда тебе нравится?

— Зачем тебе это?

— Ну, как же? У всех ведь есть свои предпочтения. Будет неловко, если я захочу тебя чем-то угостить, а ты ни в какую это не ешь.

Нервно усмехнувшись, Мэй Яо отмахнулся:

— Не стоит об этом переживать. У меня нет любимых и нелюбимых блюд — моя семья небогата, так что возможности привередничать у меня никогда не было.

— Однако ты давно уже состоишь в ордене, разве нет? — возразила Ли Синь. — Вряд ли там были те же проблемы.

— Не было, — безропотно согласился юноша. — Но и привычки мои особо не изменились. Так что любая еда, приготовленная своими руками, будет мне в радость — не стоит об этом излишне переживать.

Щёчки заклинательнцы едва заметно надулись — как она ни пыталась выудить определённую информацию, на часть вопросов Мэй Яо упорно шёл в отказ. Столь же немногословен он был и про свою семью, да и все попытки разузнать о внутренней кухне ордена потерпели крах. Не то, чтобы он совсем ничего не рассказывал, но самые важные моменты упорно замалчивал. Непонятно: то ли к нему закрадывалось подозрение о нечистых намерениях девушки, то ли эти темы были банально ему неприятны, однако если можно было увильнуть или переключиться на что-то иное, то он неизменно так и поступал.

Впрочем, после совместного любования фейерверками юноша как будто немного оттаял: ответы стали более искренними, рассуждения — пространными, а ранее избегавшиеся темы порой стали затрагиваться. Глядишь, такими темпами казавшийся невыполнимым план сам собой претворится в жизнь!

— В таком случае, я возьму это, это и ещё…

Мэй Яо послушно кивал и повторял вслед за Ли Синь, наполняя подносы едой. С каждой новой пиалой зрелище становилось всё аппетитнее, пока Ли Синь не решила, что этого им хватит — подхватив свою порцию, она сделала шаг в зал и принялась искать уютное местечко. Высмотрев же его, уверенно кивнула спутнику:

— Туда!

Юноша покорно взял поднос, решив, что ей виднее, какой стол будет лучше. Не то, чтобы разница была так уж велика, но выбирая между палящим солнцем и образованной густой растительностью тенью, он был склонен согласиться с предложением.

Мэй Лань уже приготовился лавировать между расставленными стульями, когда услышал за спиной удивлённое: «Ах!», а затем по спине разлилось горячее и мокрое ощущение. Не успел юноша даже испугаться, как вслед за звуками бьющейся посуды на него кто-то навалился, выбивая из равновесия — и собственный поднос выскользнул из рук прямо на идущую впереди Ли Синь!

Каким-то чудом в последний момент Мэй Яо извернул запястье и оттолкнул поднос в сторону, но сам не успел сгруппироваться и с размаху ударился о пол. Пара отлетевших осколков больно царапнула по рукам, а сердце сжалось от раздавшегося рядом грохота. Неужели снова?!..

— Из… Извините, пожалуйста!..

Позади раздался испуганный голос, и Мэй Яо осторожно привстал, потирая ушибленный лоб. Незнакомый заклинатель растерянно сидел рядом, оглядывая его и будто боясь о чем-то спросить. Неприятное чувство жжения между лопатками нарастало, и только едва приметный пар от разлитой жидкости помог юноше догадаться — на него только что пролили свежеприготовленный суп.

— Т-ты в порядке?

Подскочившая поближе Ли Синь оттянула мокрую одежду и принялась остужать ткань, попутно присматриваясь к царапинам на руках.

— Ничего, всё хорошо…

Пытаясь успокоить одновременно и свою спутницу, и упавшего на него подростка, Мэй Яо несколько раз повернулся туда и обратно, прежде чем заметил чужой пристальный взгляд. Ещё не веря в это до конца, он медленно и очень аккуратно повернулся в ту сторону, где сидел Сунь Янь, и наткнулся на презрительную ухмылку.

Перед внутренним взором сам собой всплыл неожиданно приближающийся пол и словно приклеившаяся к доскам подошва сапог — события всего лишь нескольких дней давности. Резкое осознание пронзило голову и опустилось тяжёлым комком куда-то вглубь гортани.

Этот заклинатель споткнулся не сам.

Так и не разгаданная тайна с новой силой засвербела в разуме, преподнося ещё одно неприятное открытие — чтобы доставить ему неприятности, Сунь Яню вовсе не обязательно было находиться рядом. Возможно, он мог провернуть этот трюк и в своё отсутствие. И никто не гарантировал, что колода в его рукаве состояла лишь из одной карты: ни разу ещё гость из Малой Резиденции Шу не показывал всего, на что был способен.

Для Мэй Ланя это значило лишь одно — не оставалось в ордене больше места, где он мог бы полностью чувствовать себя в безопасности. Даже ранее казавшийся тихой гаванью досуг подле его друзей враз ощетинился множеством игл-сюрпризов, каждая из которых могла вонзиться в него чужими руками.

Руками самых близких ему людей.

***

Одним Небожителям известно, что успело случиться у Сунь Яня за время фестиваля, однако его и без того неприятное поведение лишь усугубилось. И если для случайных свидетелей его дурного настроения это выражалось лишь в участившихся колкостях, то для Мэй Ланя наступила настоящая чёрная полоса.

Как он и опасался, присутствие шисюнов прекратило быть препятствием разного рода издёвкам со стороны Сунь Яня. Хотя позволить себе чего-то заметного он не мог, бесконечной череды мелких оплошностей было достаточно, чтобы без конца дёргаться даже от незначительных происшествий. Давно привыкшие к разного рода неприятностям Ху Цзя и Шэнь Тафэй практически не обращали на них внимания, но точно знавшему источник своих напастей Мэй Яо справляться с тем же спокойствием не получалось.

Тем более, что это на глазах у посторонних заносчивый заклинатель держал себя в определённых рамках — оставаясь один на один с объектом насмешек он тут же давал себе волю, не ограничиваясь одними словами. И если поначалу Мэй Лань ещё пытался демонстрировать твёрдость воли, искать выход из этих ситуаций, то совсем скоро его настигло осознание: он себя явно переоценил. Невозможно взывать к совести там, где её нет, и рассчитывать на милосердие того, чьей целью является сломить тебя. А уж возвращать робкие попытки сопротивления сторицей Сунь Янь умел как никто.

Не прошло и пары недель, как юноша начал вздрагивать от каждого скрипа половиц, а любая необходимость задерживаться в общем домике стала вызывать приступ страха. То, что раньше казалось некомфортным, начало вселять ужас, а уют собственной комнаты превратился лишь в иллюзию защищённости — даже туда понемногу распространилось присутствие Сунь Яня.

Всё происходящее ощущалось до боли знакомым, словно вернувшим Мэй Ланя глубоко в детство, и оттого робкие ростки непокорности увядали быстрее, чем юноша успевал их взрастить. Беспомощные крики о помощи когда-то тонули в темноте затхлой комнаты, а теперь и вовсе боялись сорваться с губ. Где жили насмешка и ненависть, там не появятся жалость и доброта. Жестокость не сменится нежностью, зима не станет оттепелью, а удовольствие от растаптывания чужой жизни никогда не обратится желанием исцелить.

Истины, вбитые старшими братьями глубоко в разум, сами собой стали частью чужого маленького мира. Даже поднять голову и взглянуть в лицо тому, кто смешивает тебя с грязью, казалось чем-то недостижимым, совершенно невозможным. Те, кто должен был стать его опорой против всех несправедливостей и зла, оказались палачами и надзирателями, неустанно ломающими неокрепший разум. И хотя годы в ордене бок о бок с двумя самыми преданными ему людьми должны были хоть как-то это исправить, с рождения ненавидимый и презираемый а-Лань так и не сумел поверить в теплоту этого мира.

Ему не было места в этом мире.

Этот мир всегда его отвергал.

Он не сумел найти опоры ни внутри себя, ни снаружи. Сама его суть желала сопротивляться, но не могла — любой довод, любое слово обращались в пыль и разваливались под ногами. Он и сам уже поверил в своё поражение. Последнее, что он мог бы сделать — попросить помощи у тех, кто никогда ему не отказывал, однако именно этого он боялся превыше всего.

Они обязательно будут злиться — ведь наверняка стоило сказать раньше. Они обязательно вступятся — и навлекут чужой гнев ещё и на себя. Они обязательно этим поделятся — с тем, кого вовлекать хотелось ещё меньше, чем их.

Ничего, не надо им говорить. Он потерпит, ему не впервой.

Он справится.

Он…

«Что они смогут сделать, даже если я расскажу?»

Оправдания. Даже если попросить о помощи — только накажут сильнее. Мэй Лань не привык выигрывать. Не привык, что к нему бывают добры.

«У них нет доказательств, а мои слова ничего не стоят».

Побег. Если закрыть глаза и уши — рано или поздно буря утихнет. Не важно, какие разрушения она принесёт. Главное — она кончится.

«Они выдающиеся заклинатели со светлым будущим, конфликты с другими орденами им ни к чему».

Ожидания. Кто угодно будет лучше, чем он. Кто угодно.

Омут мыслей день за днём бросал юношу из стороны в сторону, не позволяя причалить к берегу и отыскать хоть какой-то ответ. Редкие встречи с друзьями из-за сильно поредевшего расписания лишь усугубляли его уход в себя, а участившееся присутствие Ли Синь вместо облегчения приносило всё больше тягостных размышлений.

Единственным, кто не только замечал его настроения, но и точно знал их причину, был, как ни странно, Кан Цзянцзюэ. Этот юноша никогда не лез в происходящее, предпочитая оставаться сторонним наблюдателем и не перетягивать одеяло внимания Сунь Яня на себя, однако в какой-то момент и его терпение дало трещину. Дождавшись момента, когда никто бы не мог их услышать, он робко спросил у Мэй Ланя:

— Всё ли… в порядке?

— Ты про Сунь Яня?

Увидев нервный кивок, Мэй Яо усмехнулся — надо же, утренняя порча посуды не осталась незамеченной. Место, о которое ударился стакан, до сих пор саднило, и юноша непроизвольно потёр его, отвечая:

— Полагаю, не очень. Но…

Возникла небольшая пауза. Кан Цзянцзюэ не стал её нарушать, взволнованно теребя одежду и заглядывая собеседнику в глаза. Наконец, вздохнув, Мэй Лань закончил:

— Не мог бы ты ничего не говорить остальным?

— Почему?

— Понимаешь… Я знаю, что для людей вроде а-Цзя или а-Фэя решить подобную ситуацию — пара пустяков. Только эта проблема принадлежит не им. Она моя. И я считаю неправильным постоянно позволять кому-то всё за меня исправлять. Знаю, что справляюсь со всем этим так себе, но если не начать пробовать быть самостоятельным, боюсь, однажды я стану слишком зависим от их помощи.

— Ах… Я… Я понимаю.

На миг в глазах Кан Цзянцзюэ промелькнула непонятная печаль, а затем он кивнул. Видимо, для него это тоже было болезненной темой, и если уж кто и мог понять причину Мэй Ланя молчать — то именно он.

Разговоры между ними всегда были короткими и едва ли похожими на праздную болтовню. Так и в этот раз обсудив главное, они замолкли, продолжая свой путь к дому друзей. Уже на подходе к нему стали слышны отдельные фразы и громкий смех, где среди знакомых голосов затесался один, редко появляющийся в гостевых домах приглашённых учеников — и всегда по какому-то особому поводу.

— Се Гуши?

Переглянувшись, юноши поднялись по ступеням и поприветствовали своего куратора. Тот же, завидев новые лица, вначале им обрадовался, а затем ненадолго затих.

Постояв так немного, он задумчиво произнёс:

— Раз уж вы все здесь собрались… Думаю, можно и рассказать?