— Он начал на тебя настоящую охоту Агуст-и. Скоро в городе не останется ни одного места, где бы не побывали легавые. Они рыскают везде. Усилены блок-посты, с особой тщательностью сканируют грузы на таможне. Все суда, приходящие в порт, подвергаются строжайшему досмотру. Они проходят насквозь каждое заброшенное здание в промышленной зоне.

День, другой и они начнут вскрывать заброшенные склады. Найти забитые товаром — дело нескольких дней. Уже закрыты два подпольных тотализатора, он подбирается к игорному дому. Ещё немного и мы начнем получать предъявы о том, что не можем удержать власть и обеспечить порядок. А разборки нам сейчас, ох, как некстати.

Намджун говорит всё громче и громче, но Агуст не перебивает его.

Слушает внимательно с непроницаемым лицом. И только кулаки с каждым сказанным словом сжимаются всё сильнее.

— Почему ты молчишь, Агуст? Почему не поставишь его на место? Однажды ты проснешься, а он завтракает за твоим столом! Что себе позволяет этот сопляк?! Молокосос хренов!

— Он не сопляк, Джун, — Агуст отщелкивает металлическую крышку зажигалки, чиркает кресало и пламя вспыхивает без осечки, выхватывая из темноты лицо мужчины. Волевую линию подбородка и уродливый шрам на правой щеке. Он вертит в руках металлический корпус раритетной Zippo, наблюдая за ровным горением огня. — В Федеральном бюро расследований таких не держат.

— Он заставляет нервничать наших людей. Лезет, сука, на рожон. И плевать хотел на предупреждения и прямые угрозы. Сам знаешь, что идет большая партия груза, он спутает нам все карты, все выверенные схемы можно будет спустить в отстойную яму. Но стоит тебе только сказать, и мы уберем его с дороги.

— Не суетись. Сколько у нас до прибытия груза?

— Чуть больше недели! Но это вообще ничто! Его нужно заткнуть как можно раньше.

— Так заткни. У тебя, что мало людей? Или ты мне предлагаешь этим заняться?

— Конечно, нет. Но я не могу без твоего согласия убрать его. Слишком заметная фигура. Не успел появиться, а о нем уже перетирают в каждом баре в Итхэвоне. И ты, как всегда прав — он не молокосос. Я видел его в деле. Шальной, зараза! Один работает.

— Без напарника?

— На кой ляд ему напарник, если можно в одиночку сорвать такой куш. А под него получить все лавры победителя, — Намджун презрительно сплевывает себе под ноги.

— Такие идут не за лаврами, — глава клана Мин устало проводит по волосам, отбрасывая их назад. — Они идут, чтобы избавить мир от таких как мы. И эта сраная лирика для ушлых газетчиков, кажется единственная религия для таких как он.

— Да, чтоб черти драли и его, и такую религию.

— Давай без эмоций, Намджун.

— Прости. Выбешивает, веришь?

— Ближе к делу… я сказал! — ставит точку Агуст, несильно ударяя кулаком по столу.

— Сначала он всегда идёт один, — Намджун злобно покусывает щеку с внутренней стороны, — но за ним следом приходит группа поддержки, вооруженная до зубов.

— Значит у него есть куратор, который его ведёт.

— Хочешь сказать он все время под наблюдением?

— Я бы сказал под присмотром. Видимо, слишком ценный агент. Федералы таких берегут.

— И как нам тогда его убрать?

— Я должен подумать, а лучше самому посмотреть на него. — Агуст откладывает зажигалку в сторону, так и не прикурив сигарету. — Пошумите где-нибудь, куда еще не влез этот любопытный. Пусть придёт. Оставьте для него что-нибудь занимательное. Под это дело разрешаю закончить с Гринго, что-то он задержался в моём городе.

— Вот это разговор! Не раз говорил тебе и повторю в сотый — уважаю тебя за то, как ты ведешь дела, Агуст.

— Да ладно, Джун. Я ж тебе не шлюха, мне не нужно вливать эту патоку в уши. Просто сделайте всё быстро. Времени у нас в обрез. А мне нужно встретиться с главой клана Чон. Нам нужна поддержка.

***

— Ха Ын, да отвлекись ты на минутку от своего компьютера, он идёт! — Чон Джа, молоденькая практикантка отдела криминалистики, дергает за рукав свою коллегу.

— Охренеть! У них там в ФБР все такие? — почти стонет она, пожирая глазами этот соблазн ходячий, появление которого на пороге отдела каждое утро, доводит её до состояния — возьми меня немедленно или убей. — Какой горячий.

— Тебе-то откуда знать? — подтрунивает над ней Ха Ын, — может у него там и смотреть не на что.

— Да-а-а? — возмущенно шипит на неё Чон Джа. — А что тогда так призывно топорщится, когда он откидывается назад, когда так заразительно смеется? Или, когда качается в зале в обтягивающих шортах. То, что видно невооруженным глазом под его джинсами скинни, это по-твоему, что?

— Ладно, соглашусь, — смеётся Ха Ын. — Это, нехилый бонус, к его аппетитной заднице, узким бедрам, идеальному рельефу пресса и татуировкам в разных частях тела, которые хочется вылизывать двадцать четыре на семь, — Ха Ын многозначительно играет бровями и облизывается, как кошка на кусок копченой курочки. — Только нам это не светит! По-дру-га!

— Это почему это?

— Он играет за другую лигу.

— А ты откуда знаешь?

— Посмотри на чьи приглашения выпить вечером в баре он отвечает. Неповоротливому стареющему бульдогу Джимми Фэллону отказано, зато красавчик Тэмин в фаворе! Ты же собираешься работать в отделе расследований, оцени ситуацию, проанализируй, детка! Кто из нас будущий следак? Я или ты?

— То есть у меня совсем нет шансов?

— Нет.

— Вот же засада.

Они не успевают больше ничего сказать. Сигнал тревоги и приказ: труп в районе Хонгдэ, следственная группа на выезд — срывает с места парней в униформе. Они привычно хлопают себя по бокам и заднице, проверяя на месте ли табельное оружие, наручники, рация. И торопятся на выход.

— Чимин? Ты не идешь? — Сокджин, офицер полиции, оборачивается уже на пороге.

— Холодные парни меня не возбуждают, — усмехается Чимин, — трупы не моя специализация, с ними не побеседуешь на досуге. Мне нужен один единственный. Самый горячий.

— На что надеешься, шутник, не пойму. Тебе никогда не поймать его. Никто даже не знает, как он выглядит. Для начала тебе нужно его хотя бы увидеть.

— А ещё лучше, рассмотреть поближе.

— Есть какие-то зацепки?

— Ты даже представить себе не можешь, какие!

— Вот же, блядь, везунчик! Как у тебя это получается?

— Секрет фирмы, Сокджин-и, но обещаю, как только поймаю — расскажу.

— Ну-ну, поймай его… Если сможешь!

— О! Ты знаешь классику? Смотришь культовые фильмы? — вместо ответа спрашивает Чимин и откидывается в кресле, все еще сохраняя на лице невозмутимую улыбку.

— Я знаю, что Агуст Ди никогда не позволит случится этому. Ты не приблизишься к нему ни на шаг. А если попробуешь сделать это — он не промахнется, — Сокджин туже затягивает кожаный ремень и поправляет фуражку.

— Уверен?

— Запомни. Он всегда стреляет первым. Предупредительного вверх — не будет. Только в сердце. Чтобы наверняка.

— Вот сегодня вечером и проверю.

                                                                         ***

Чимин даже разочарован, как легко ему удается устранить первых трех охранников на подходе к дому.

Особняк внушительных размеров встречает его темными окнами и звенящей тишиной ночи, которую нарушает только нестройное стрекотание цикад.

Он мог бы войти по широкой лестнице прямо через главный вход, но триумфальное восхождение он оставит своим сослуживцам. У него сейчас другая задача.

Ведь даже если хозяина нет дома, а его и не должно быть, потому что сейчас у Агуста Ди забита стрелка с представителями клана семейства Чон на другом конце Сеула. Дом и его обстановка могут рассказать многое о его обитателе, если не всё. Помогут собрать важную информацию, а возможно заглянуть глубже.

Найти его слабое место, чтобы добиться успеха, решить задачу, поставленную перед лучшим агентом ФБР.

Не самая сложная манипуляция с системой защиты, не смущает Чимина. Так часто бывает: самые изощренные преступники абсолютно беспечны в вопросах собственной безопасности. Или быть может надеются на охрану, не подвергая сомнению надежность опытных боевиков. Не растрачивая себя на то, чтобы помнить о такой мелочи, как человеческий фактор. Ведь они не люди — они натасканные псы, значит должны среагировать.

Вот только псы сейчас лежат безвольными тушами на мягкой, идеально скошенной траве.

Круговое движение резаком для стекла и вот уже рука поворачивает защелку с обратной стороны двери.

Тонкие алые линии защитной паутины уже растворились в пустоте. Вход свободен. И всё равно Чимин идет вдоль стены, останавливается, чтобы прислушаться, а глаза привыкли к темноте. Осматривает большую гостиную, прикидывает где по меркам такой планировки должен быть кабинет и поднимается на второй этаж.

Дом кажется не просто пустым, а холодным. Никаких личных вещей. Фотографий или милых вещиц. Никаких растений, уютных диванов и рыбок в гигантском аквариуме. Только строгие линии и прямые углы. Никаких золоченых багетов картин и гнутых подлокотников кресел. Лишь простые хромированные рамы. Однотонные гризали. Сплошной кубизм и постмодернизм.

Невероятно. Неужели ни одной пафосной или вычурной вещи? Безликий дом, безликая обстановка и человек без лица.

Чимин не успевает об этом подумать, как его взгляд упирается в картину Рене Магритта. Человек в сером плаще и шляпе. Вместо лица большое зеленое яблоко.

В темноте не разобрать подписи, но он не сомневается. На стене оригинал, а не подделка.

— Ну, хоть что-то здесь настоящее.

— Неужели?

Тихий, едва различимый звук чужого голоса за спиной звучит как выстрел. Но Чимин не вздрагивает, не ныряет лихорадочно себе за спину, чтобы выхватить пистолет. Если бы его хотели пристрелить — он уже был бы мертв. Значит не стоит торопиться.

— Ноги шире! Руки на край стола, — приказывает все тот же тихий, но жесткий голос. — Возьми наручники.

Чимин подчиняется.

— Надень.

И снова он не дергается, не вступает в спор, не рискует, хотя мог бы. Один резкий, мощный удар ногой назад. В солнечное сплетение, а лучше в подбородок. Три секунды, за которые можно успеть выхватить пистолет и развернуться.

Но незнакомец говорит очень тихо, невозможно определить на каком расстоянии он стоит. И оглушит ли его удар, на который мог бы рассчитывать Чимин.

— Надо же так облажаться, — тихо смеется он и опускает голову вниз.

— Наконец, понял? — в голосе едкая насмешка.

— В принципе сразу, как только защита дома поддалась.

— Решил испытать удачу?

— Скорее судьбу, — говорит Чимин и защелкивает наручники на своих запястьях.

Человек медленно подходит сзади, хлопает его по карманам, скользит по внутренней стороне бедра.

— Заигрываешь со мной, — не может удержаться Чимин, хотя ему бы лучше заткнуться.

— Если захочешь могу и поиграть с тобой, — чужая рука властно сжимает пах, — боюсь только тебе не понравятся такие игры.

Оба пистолета, армейский нож, тончайшая заточка — всё с грохотом летит в сторону. А приклад винтовки тяжело опускается на затылок. Колени подкашиваются и Чимин падает на стол, лицом вниз.

В чувство его приводит резкая боль. Кто-то дергает его за оба запястья, заставляя вытянуться вперед, а ноги неумолимо разъезжаются в разные стороны. Он почти распят на столе, упираясь обнаженным животом в холодную столешницу из мрамора.

Кто-то тяжело дышит у него над самым ухом, но Чимин не оборачивается, чтобы посмотреть. Да и какая разница, кто из головорезов Агуста начнет первым. Почему-то сейчас Чимин думает, что хозяин дома, в который он вошел без спроса, сам не станет мараться — будет только наблюдать. Но он ошибается и здесь.

Этот человек непредсказуем. Не удивительно, что его так долго не могут вычислить.

— Пока мы не начали, может ты мне расскажешь, как нашел меня? Мне стоит волноваться? В моих рядах завелась крыса?

Хозяин дома говорит всё также тихо, не повышая голоса. Кроме него в комнате больше никого нет. Но это вряд ли облегчит судьбу Чимина, с которой он решил поиграть сегодняшним вечером.

— Я бы не сказал, что это крыса, уж больно он хорош собой, — сипит Чимин. Ему неудобно говорить лежа вот так, лицом вниз, да ещё со спущенными до щиколоток штанами, но выбора нет. — Тот, который выстанывал подо мной твоё имя, знал не только его.

— Пользуешься проверенными методами?

— Они никогда не подводили. Только на меня они не действует, поэтому ты зря тратишь своё время.

— Проверим? — жестко, почти с угрозой в голосе шипит хозяин.

— Иди в задницу.

— Если это предложение, то оно принимается.

Чужая рука в кожаной перчатке жадно сжимает ягодицы. Оглаживает, точно любуется, прикидывает насколько хорош его пленник для того, что хочет получить безликий хозяин дома. Размышляет: поиграть с ним, или довести до изнеможения и мольбы засадить поглубже.

— Работаешь в перчатках? — Чимин дергается, но не может сдвинуться даже на миллиметр, так прочно зафиксировано его тело.

— Не люблю оставлять отпечатки.

Хозяин мнет его задницу и внезапно шлепает наотмашь, не церемонясь.

— И что? — едва слышно спрашивает он, нависая над самым ухом своего незваного гостя, потираясь о горящую огнем мочку холодными губами. — Даже не постонешь для меня?

— И не надейся, — злобно хрипит Чимин.

— А если так?

Характерный щелчок и гель льётся тонкой струйкой, холодит кожу, стекает в промежность.

Резкое движение. Вскрик. И вот уже пальцы, обтянутые лайковой кожей, орудуют внутри, растягивают, не заботясь о том, который снизу. Дыхание безликого учащается. Это значит, у хозяина дома не слишком большая выдержка. Да и можно ли удержаться, когда перед тобой такой лакомый кусочек. Идеальная задница, упругая и накачанная, и судя по узкому входу давно жаждущая такого обращения.

— Эй, не так быстро! — рычит Чимин, сквозь сжатые зубы.

— Это будешь говорить тем, кто придет вслед за мной, чтобы пустить тебя по кругу.

— Сука!

— Спасибо за комплимент!

— Я всё равно достану тебя!

— Но сначала я достану тебя, — хозяин дома входит резко, одним толчком вперед и стон наслаждения срывается с его губ.

Он двигается ритмично, то наклоняясь вперед, то откидывая голову назад. До боли сжимает бедра своего пленника, скользит руками выше, оголяя спину, утыкается взглядом в татуировку. Задирает майку почти до самой шеи, прокладывая дорожку из коротких жалящих укусов вдоль цепочки из выбитых на спине татуировок в виде зарождающейся Луны. Оглаживает бока. И вбивается все глубже и сильнее, наращивая темп.

Неподвижность того, кто лежит под ним, только сильнее раззадоривает. Тело остается на месте и нет нужды удерживать его, но он все равно подсовывает руку под живот приподнимая над столом, чтобы сменить угол проникновения. Желая выбить хоть один всхлип, или стон наслаждения неважно.

Нет, он не стремиться доставить удовольствие своему пленнику, он просто знает, что в приступе накрывшего его оргазма, тот сильнее сожмет его член в шелковых тисках и удовольствие станет в разы сильнее, затопит его до самых краев.

Черт его знает, почему он решил трахнуть его, вместо того, чтобы всадить пулю в затылок. Что-то в походке, мягкой, почти кошачьей,

завораживающей, за которой он наблюдал из своего окна. Что-то в облике этого наглеца, который не побоялся лезть в пасть хищника в одиночку…

Что-то тревожное, поселившееся где-то на краю сознания…

Жар растекается лавой, а желание захлестывает, поднимается упругой волной, чтобы, сорвавшись с высоты обрушиться жгучим наслаждением, ударить в пах, обжечь и растечься по всему телу, запуская дрожащую волну по рукам и ногам.

Он доводит и себя и своего пленника до исступления. Получает то, зачем гнался без устали. Наивысшую точку наслаждения. И чужой сладостный стон, который обласкал его слух.

Удовлетворенный он утыкается лбом в дрожащую от пережитого оргазма спину, больше не впивается зубами, а скользит языком вниз, пока не выхватывает боковым зрением, буквы на латыни.

Это слово, которое выбито на торсе непрошеного гостя. Последние буквы видны на боковой стороне. Они заставляют сердце безликого замереть.

Он резко выходит, дергает непрошенного гостя на себя, но связанный по рукам и ногам тот не может сейчас перевернуться. Наплевав на осторожность, хозяин одним махом перерезает веревки и заставляет своего пленника повернуться на бок, хотя бы чуть-чуть. Но и этого вполне достаточно, чтобы прочитать каждую букву:

Он медленно поднимает глаза, скользит взглядом по напряженной груди, цепляется за возбужденные соски и утыкается в пухлые искусанные до крови губы.

— Чимин?

Парень с трудом открывает глаза, слипшиеся не то от слез, не то от пота ресницы разлепляются с трудом.

— Откуда ты знаешь… — он прищуривается, фокусирует взгляд, — Юнги? Сука, блядь… — почти констатирует он факт, — только не это.

Прошло почти шесть лет, как они не виделись. Юнги изменился, но не узнать его невозможно. Всё та же фарфоровая бледная кожа, тот же лисий прищур глаз, тонкие губы и шрам, уродующий правую половину лица.

— Помоги подняться, — Чимин протягивает руки, скованные наручниками.

— Что ты здесь делаешь? — Юнги тянет его на себя, позволяя ему сесть.

— Трахаюсь с тобой, не видишь, — Чимин кивает на свои руки, — сними это.

Юнги отрицательно качает головой. Чимин понимающе улыбается одним уголком губ. Поднимает голову внимательно рассматривая Юнги, тянется к шраму на его лице, проводит по нему кончиками пальцев.

Юнги перехватывает его руку, подносит к лицу, касается губами. И так застывает. Он не торопится освободить своего пленника, за это время многое могло измениться. Только желание прикасаться всё такое же безумное, сводящее с ума, наверное, единственное что осталось, как прежде.

Они молчат. Даже когда Юнги отщелкивает наручники. Когда оба оттирают не успевшее засохнуть свидетельство их незапланированного секса, натягивают на себя брюки.

Юнги нарушает молчание первым. Он берет два стакана и большой графин. Разливает по ним виски и один подает Чимину.

— Зачем ты пришел?

— Хотел узнать то, чего не знает никто.

— Узнал?

Они пьют не чокаясь. Они не друзья. Больше не друзья, точно. Их прошлое слишком яркое и болезненное для обоих — теперь пережито и уже далеко. Больше не ранит, не заставляет совершать бессмысленные поступки.

— Лучше бы не знал.

— Арестуешь меня?

Чимин молчит. Раздумывает. Смотрит на дно пустого стакана и протягивает руку, чтобы Юнги плеснул в него ещё.

— Никто не знает, что я здесь.

— Тогда… — Юнги замирает на секунду, а потом словно бросается в полынью с ледяной водой, — может останешься? До утра… А там, как карта ляжет.

И всё.

Больше нет ничего. Только эти слова, как удар под дых. Не вдохнуть — не выдохнуть.

— Юнги-и-и... — качает головой Чимин, — ты ведь больше не тот Юнги, не тот мальчишка, который…

— Ты прав, — не дает договорить ему Юнги, — теперь я Агуст Ди. А ты мой пленник. Пусть на одну ночь. Но мой.

Он обхватывает ладонью шею Чимина, тянет на себя и тонет… тонет в поцелуе… как глупый не умеющий плавать мальчишка из прошлого… который сиганул с высокого уступа в безумную пучину волн, бьющихся о скалы.

А Чимин сиганул следом, чтобы вытащить. Спасти дурака. И влюбиться без памяти.