***

***

Холодное сердце, которое билось всегда размеренно, едва заметно дрогнуло, разгоняя по венам ледяную кровь. Наследный принц Чон Чонгук очнулся и вынырнул из своего замедленного созерцательного величия.

Ледяные стены дворца правителя Северных земель с его высокими сводами, игольчатым рисунком заледенелых окон и длинными коридорами, выстеленными белым и светло-серым мрамором, остались позади.

Он постарался плотнее притворить за собой тяжёлую кованную дверь, ведущую в библиотеку. Здесь, среди деревянных стеллажей, уходящих под самый потолок, среди истрёпанных временем корешков редких книг и золочёных страниц древних фолиа̀нтов,*Фолиант — Традиционно фолиантом называют старинные большие книги. Высота таких книг в толстом твердом переплете обычно 40–45 см, а вес доходит до 7 кг. Термин «фолиант» произошел от латинского слова folium, которое означает «лист». сохранившихся со времен, названия которым не помнил даже Главный хранитель, он чувствовал себя по-другому.

Нет, он не боялся ни полумрака, в который был погружён, ни затаившихся по углам библиотеки теней прошлого, ни живого огня. Того самого пламени, которого запрещено было касаться и которому позволено было гореть только в этом помещении дворца, отбрасывая на стены длинные, причудливые тени. Они метались, нервно перепрыгивая с полки на полку, дрожали от лёгкого сквозняка, который гулял по полу, и снова ползли вверх до самого потолка.

При желании воображение Чонгука могло дорисовать и величественных драконов, и таинственных магов стихии огня — забытых, исчезнувших, оставивших после себя только записи на пожелтевших страницах тяжёлых книг — но принц был уже не в том юном возрасте, когда любой шорох мог испугать, а яркий всполох пламени — заставить мальчика вцепиться в руку хранителя сильнее.

Просторная библиотека давно стала его пристанищем, где он мог уединиться, читать или просто предаваться юношеским мечтам.

— Что-то ищите, Ваше Высочество? — откуда-то из глубины помещения прошелестел голос Главного хранителя.

— Классификатор растений Эльмино̀ра, — Чонгук подошёл к угловому шкафу, в котором книги хранились за остеклённой дверцей, и стал рассматривать золочёные корешки.

— Третий том на второй полке сверху, Ваше Высочество!

Наследный принц открыл дверцы, сделал несколько шагов по приставной лесенке и потянулся вверх, перебирая корешки пальцами один за другим.

— Здесь его нет, — удивлённо проговорил он и обернулся к хранителю. — Торгвѝль?

— Ах, да! Конечно!

Перо в руке хранителя приподнялось над листом бумаги, и чернильная капля повисла на самом кончике. Он минуту помедлил, перебирая в голове мысли, как в пыльной картотеке записи и, наконец, его губы округлились в немом озарении.

«Суть знанья в лёд заключена — да растает перед достойным», — проговорил он и легонько щёлкнул пальцами.

Витиеватые буквы на корешках книг стали проступать из темноты, меняться местами, подталкивая одна другую и, в конце концов, выстроились в стройный ряд.

— Классификатор растений Северных земель Эльминора Ледоцвета, Ваше Высочество, — хранитель склонил голову в почтительном поклоне. — Могу я ещё чем-то помочь?

— Дальше я сам.

Чонгук перенес толстенный, не меньше пятисот страниц, классификатор на подставку в центре залы и аккуратно раскрыл его на середине. Нащупал рукой на шитом серебром камзоле внутренний карман и бережно достал из него чуть подмёрзший цветок.

Хранителю не нужно было всматриваться подслеповатым взглядом в темноту — лёгкий, едва ощутимый цветочный аромат пощекотал ноздри. Когда две сотни лет ты вдыхаешь только вековую пыль пожелтевших страниц, любой посторонний запах сразу находит тебя.

— Цветок Крува̀ля*Цветок Круваля — автор представлял себе Крокус (шафран) весенний первоцвет. — такой прекрасный и редкий, как дыхание весны в сердце зимы, — проговорил он нараспев, будто цитировал поэтический отрывок. — Его цвет таинственно фиолетовый. Это оттенок между сумерками и звёздным светом ночи.

Главный хранитель мечтательно вздохнул и продолжил:

— Всегда неяркий, но глубокий, как ткань темнеющего неба, в которую кто-то вплёл отблеск полярного сияния, и лишь когда на него падает лунный свет этот оттенок меняется. То отливает индиго, то мерцает холодной лазурью, в нём живёт отражение далёких звёзд, а его лепестки кажутся бархатными, будто сотканы из теней и шелеста снов. Древнее предание гласит, что у каждого, кто взглянет на Круваль, этот цвет возродит собственную память о тепле: будь то очаг, улыбка наречённого или день, когда впервые растаял снег.

Голос хранителя умолк, а перед взором наследного принца возник не заледенелый цветок, лежавший на его раскрытой ладони, а живой, дрожащий от легкого дуновения тёплого ветра, поднимающийся среди высокой сочной травы.

— Где вам удалось его отыскать, Ваше Высочество?

— У самой границы наших земель…

Если бы наследный принц мог покраснеть от этой маленькой лжи, его щеки полыхнули бы красным, но он лишь опустил в смущении ресницы, покрытые голубоватым инеем.

Но Главный хранитель не поторопился уличить своего любимого ученика или сделать ему замечание, а лишь усерднее заскрипел пером. Ему ли было не знать, что Крувалю, этому редкому растению, нужно гораздо больше тепла, чем то, которое укрывало земли в пределах границ.

По какой-то причине наследный принц умолчал о том, что всю последнюю неделю охотился за пределами своего королевства, выбирая для дальних прогулок в гордом одиночестве Свободные земли между Северными и Южными границами двух королевств.

А Чонгук отыскал нужную главу и, едва касаясь кончиками пальцев примёрзших фиолетовых лепестков, стал вчитываться в написанное. Старик-хранитель оказался прав, впрочем, как всегда.

Принц отступил назад и не глядя опустился на широкие ступени лестницы, ведущей на галерею второго этажа. Откинул голову, опираясь на гладкие, отполированные не за одну сотню лет шершавой рукой хранителя деревянные перила и мечтательно прикрыл глаза.

Стены библиотеки растаяли, и перед взором наследного принца снова раскинулись Свободные земли — новый, чарующий мир, тот самый день, с которого всё началось.

***

Породистый и выносливый скакун чистейших кровей, подаренный принцу отцом на совершеннолетие, шёл аллюром: грациозно и стремительно, как ветер, рвущийся вперёд. Поэтому Чон и не заметил, как пролетел значительное расстояние, почти не касаясь земли, и понял, что пересёк границу Северных земель, только когда из-под копыт перестали лететь радужные всплески ледяного крошева.

Земля потемнела, стала мягче, а звук копыт — глуше. Даже ветер уже не жалил, а будто ласкал щёки наследного принца. И чем дальше он продвигался на юг, тем сочнее становилась зелень: мхи и лишайники уступали место островкам зелёных травинок; низкорослые деревья, облепившие замысловатым кружевом тонких ветвей каменистые уступы, постепенно сменялись густыми кустарниками.

То тут, то там появлялись поляны, усыпанные плодами ягод розаники. Некрупных, приковывающих к себе взгляд яркой окраской. Зовущих пробовать, наслаждаться сочной мякотью, которая светилась через тонкую, почти прозрачную оболочку.

С каждым шагом природа становилась ярче и сочнее. Земля жадно впитывала тающие на солнце края ледяного наста Северных земель. Деревья становились выше, шелковистая трава стелилась под ноги сплошным ковром. Мелкие цветочки то тут, то там вспыхивали яркими голубоватыми и ярко-жёлтыми точками, бесстрашно тянули свои тонкие стебли и нежные лепестки к солнечному свету.

Чонгук спешился и взял коня за поводья, а потом и вовсе привязал к дереву, ствол которого мог бы удержать резвого скакуна. Он перекинул через плечо колчан со стрелами и замер: где-то в глубине зарослей пела птица. Перекликаясь с ней, ей вторила другая. Шумно ударив воздух крыльями, серая утка оттолкнулась от земли почти у самых ног наследного принца и полетела низко, тяжело и привольно.

Чонгук дёрнул из-за спины стрелу, но даже не успел прицелиться, как утка скрылась в зарослях тростника. И вот уже захлопали другие крылья, ударяя о водную гладь, зашумели, гортанно кромсая тишину утиными криками, которую ещё минуту назад нарушало только стрекотание кузнечиков.

Азарт охотника подтолкнул принца вперёд, и Чонгук бросился в чащу в надежде увидеть не мёртвую глубину вод сквозь толщу льда, а бегущую лёгкую рябь лесного озера.

Он не ошибся.

Озеро, словно жемчужина, упрятанная в ложбине древнего ледника, окруженное плотным кольцом елей, будто тайна, скрытая самим Севером, раскинулось перед его взором. Живописное, пронизанное насквозь солнцем, манящее кристально чистой водой и радужной игрой бликов на каменистом дне.

Большая рыбина блеснула, играя в воде. Недолго думая, Чонгук пустил над поверхностью стрелу, но она зацепилась белоснежным оперением за водную гладь и, не достигнув цели, скрылась в глубине.

— Надо же! Первый раз вижу, чтобы на рыбу охотились как на дичь!

Звонкий смех понёсся над озером, и Чонгук резко обернулся, метнул холодный и надменный взгляд. Никто не позволял себе говорить с ним так, а тем более смеяться.

— Как смеешь ты.! — он гордо вскинул подбородок.

— Что ты спросил? Умеешь? — юноша, сияя белоснежной улыбкой, целился из своего лука, переводя острие стрелы то вправо, то влево, выжидая, когда рыбина снова появится над поверхностью. — Умею ли я? Смотри, мазила!

Стрела просвистела в воздухе и ушла по дуге в глубину. Секунда — и рыба всплыла брюхом кверху, закачалась и легла на бок, пробитая стрелой насмешника насквозь.

— Ух, ты! — восхитился Чонгук. — Ловко ты её! — признал он умение непонятно откуда взявшегося охотника, но тут же одёрнул себя, снова надевая маску надменности, которая защищала его не раз. — Вот только кто позволил тебе охотиться в королевских владениях?

— А это разве королевские владения? — юноша даже не смотрел в сторону горе-охотника. Он шагнул в воду, вошёл по самую кромку высоких сапог и потянулся вперёд, цепляя рыбину длинной веткой. — Видимо, моя хромоногая лошадка виновата, сбилась с дороги.

Он вытащил рыбину на берег и победно поднял её над головой.

— Красавица! — сияя от удовольствия, он обернулся и посмотрел на Чонгука. Помедлил секунду, рассматривая незнакомца внимательнее, и его глаза сначала сузились, превратившись в два золотых полумесяца, а затем распахнулись от удивления. Бровь готова была вот-вот взлететь вверх, но юноша сжал губы, чтобы с них не сорвался возглас изумления, и отвернулся.

Где-то совсем рядом снова плеснула вода. Селезень, отразив солнце изумрудным оперением и набирая высоту, резко забрал влево, словно собирался протаранить Чонгука насквозь, сбить его с ног.

Чонгук вскинул свой лук, но был остановлен громким окриком молодого охотника:

— Этот мой!

И вот уже пальцы, обхватившие стрелу, замерли, а тетива, натянутая до звона, дрогнула, отправляя стрелу наглеца в полёт. Она резанула воздух точно, без колебаний, без возможности второй попытки, и вонзилась, выбивая из селезня дух. Тушка птицы рухнула с высоты прямо к ногам Чонгука, а вместе с ней перья, которые медленно закружились в воздухе, оседая на траву.

— Можешь забрать и этот трофей себе, — юноша смерил Чонгука взглядом, полным превосходства, и довольный собой перебросил лук через плечо.

— Никогда не беру чужого, — припечатал наглеца Чонгук, изучая мягкие черты незнакомого лица, с удивлением подмечая силу тренированного тела, несвойственную такому облику.

Плотная рубаха скрывала достоинства, но манера двигаться, делать точные и резкие развороты, стоять на земле, широко расставив ноги, врастая в неё всем телом; вскидывать лук и замирать на секунду, чтобы потом сделать идеальный выстрел, не дрогнув ни одним мускулом — говорили о многом. О красоте тела, мужской силе, накачанном торсе, о завидной ловкости, выдержке и умении, которые можно было только приветствовать.

Чонгук мог бы ещё долго рассматривать незнакомца, но юноша шумно выдохнул и закатил глаза.

— П-ф-ф, — он склонил голову набок и поцокал языком, — воспитанный, да?

— А ты, я вижу, не очень! — Чонгук отступил на шаг назад. — К тому же ты так и не ответил, какого чёрта делаешь в королевских владениях, да ещё с луком и стрелами?

— Ты ещё и глуховат, — наглец посмеивался в открытую, но это впервые не злило Чонгука, а заставляло тянуться к незнакомцу, который не чувствовал границ дозволенного.

Он вёл себя свободно, запросто, будто не видел ни парадного камзола, шитого жемчугом, ни дорогой перевязи из белёной кожи ручной выделки. Даже утончённый профиль Чонгука, даже ухоженные руки и умело уложенные волосы, даже серебряные нити, вплетённые в длинные, белоснежные локоны, словно не существовали для него.

— Я уже сказал, что моя лошадь заплутала, а я вместе с ней. Подходит тебе такой ответ?

— Да уж, добрый конь никогда не подведёт своего хозяина, — Чонгук попытался вернуть себе уверенность и лёгкое превосходство, но юноше было абсолютно всё равно кто перед ним. По крайней мере, так казалось на первый взгляд.

— Ну, извини. Нам, простолюдинам, трудно тягаться с вашим братом, — развёл он руками, будто признавая своё поражение.

Чонгук, который в отличие от незнакомца рассмотрел его очень внимательно, покачал головой:

— А ты врун, каких ещё поискать! — он обошёл юношу по кругу, провёл рукой по кожаному колчану со стрелами. — Ты не похож на простолюдина.

— С чего взял?

— Уж больно тонкая кожа у тебя на сапогах, да и колчан со стрелами именной. — Чонгук ткнул в него пальцем. — Клеймо на нём непростое.

— Ишь ты, глазастый, — юноша поправил колчан за спиной. — Клеймо, и правда, непростое. Моего хозяина клеймо. А что?

— Это он научил тебя так стрелять? — Чонгук рассматривал руки юноши, небольшие аккуратные ладони. Кожа была гладкой, вовсе не огрубевшей, но в то же время на пальцах не было ни кольца, ни фамильного перстня, пусть даже подаренного хозяином, как утверждал бы этот пройдоха.

— Понравилось? — юноши заговорщически прищурился.

— Что? — смутился наследный принц, решив, что его уличили в бесцеремонном рассматривании.

— Как стреляю, — улыбка всё же была хитрой, но Чонгук чувствовал себя в обществе незнакомца спокойно — ни тревоги, ни опасения быть обманутым или застигнутым врасплох.

— Неплохо, — признал принц умения охотника. — Я бы не отказался овладеть искусством такого выстрела.

— Так в чём проблема, давай научу!

Юноша, не раздумывая, натянул тетиву лука, но тут же опустил его:

— Ну, ты чего? Давай становись ближе, — позвал он Чонгука кивком.

Чонгук едва заметно улыбнулся такому простому обращению.

Никто в пределах королевства Северных земель не посмел бы обращаться к нему так, но что-то было в этом кареглазом парне такое, что манило с первой минуты. С первого произнесённого им слова, с первого точного выстрела, будто он пустил стрелу не в утку, а в сердце наследного принца. Правда стрела не пробила ледяной панцирь, а лишь росчерком тонкого пера прошла по голубоватой бледной коже, оставляя след первого прикосновения.

Откуда незнакомцу было знать, что лютая стужа Северных земель сковала сердце и душу наследного принца, покрыла коркой нетающего льда. И не нашёлся ещё во всём белом свете такой человек, который бы заставил её таять.

Но сейчас Чонгука влекло к молодому охотнику.

Юноша был немного старше, а значит мог поделиться самым бесценным, что у него было — опытом. Пусть и в стрельбе из лука, который сам Чонгук уверенно держал в руках с юных лет, но всё же.

Наследный принц шагнул ближе, доверяя незнакомцу, но не успел даже охнуть, как очутился в кольце рук умелого охотника. Чонгук только вскинул лук, а чужие руки уже бесцеремонно хлопнули его чуть пониже пояса, требуя расставить ноги шире. Затем скользнули по плечам, подбили тыльной стороной ладони локти, заставляя поднять их повыше, а потом и вовсе переплели с ним пальцы, удерживая стрелу в таком нехитром захвате.

Наглец не просто обвил его руками, он прижался всем телом к его спине так сильно и откровенно, а его лицо оказалась так близко, что Чонгук почувствовал дыхание на своей щеке.

Никогда и никому прежде принц не позволял приближаться к себе на такое непочтительное расстояние, он попытался взбрыкнуть, как молодой жеребец, но только сильнее впечатался спиной в широкую грудь и судорожно втянул носом воздух от едва слышимого: т-ш-ш-ш, которое прошептали на ухо, как ребёнку, касаясь тёплыми губами мочки, почти целуя.

Юноша пах солнцем и дождём, свежескошенной травой и ещё чем-то сладким и пряным одновременно, и Чонгук позволил себе подчиниться этому мягкому приказу, расслабиться в его руках: сильных, надёжных, волнующих своими прикосновениями. Если только этот собственнический хват можно было назвать прикосновением.

Чонгук, который привык всё схватывать на лету, очень быстро перенял особенную манеру стрельбы и мог бы без труда повторить преподанный урок, но странная, немного пугающая близость с человеком, которого он встретил только этим утром, манила своим запретом. Кружила голову, требуя остаться, заставляя что-то тягучее и томное переворачиваться внутри.

Звонкий голос, мягкие насмешливые нотки и острые шуточки мешались в его голове, как кусочки фруктов, застывшие в прозрачных кубиках льда, которые умело готовил дворцовый слуга для напитков. Такой коктейль хотелось испить до дна, почувствовать на языке тающую сладость солнечных фруктов.

Он мог бы после третьего захода показать класс, отправить стрелу в полёт изящнее и точнее этого наглеца, но тепло чужих ладоней на своих руках, бархатистость кожи на щеке незнакомца, которой он беззастенчиво прижимался к лицу Чонгука, прицеливаясь перед самым выстрелом — все эти неведомые доселе ему ощущения не хотелось отпускать.

Они расстреляли почти все стрелы, и Чонгук не мог больше тонуть в этой сладкой притворной близости. Несколько точных попаданий в цель — и его терпеливый учитель одобрительно похлопал своего ученика по спине.

— Достойный выстрел! Не зря с тебя три пота сошло! Может, теперь искупаемся?

— В открытом водоёме? — удивился Чонгук, широко распахнув глаза. — Здесь наверняка…

— Боишься озёрного чудовища Глантѝр? — вполголоса с самым таинственным выражением лица проговорил юноша и тут же расхохотался. — Оно живёт только в Западных землях, а это слишком далеко отсюда. Не бойся. Я же с тобой!

— Вот ещё! — Чонгук снова вспомнил кто он и, надменно вскинув подбородок, отвернулся. — Холодные ключи, бьющие со дна, опаснее. Судорогой может свести ногу.

— Ну, тогда жди, пока солнце будет в зените и согреет воду, чтобы в ней могли искупаться даже младенцы!

Юноша в один миг сбросил с себя сапоги, штаны и рубаху и в чём мать родила вошёл в прозрачную воду.

Чонгук охнул от изумления и потупил глаза. Незнакомец был так хорош собой и ладно скроен, что тело его было достойно кисти придворного художника.

Ровная, бархатистая кожа без единого изъяна невероятного медового оттенка, будто поцелованная самим Солнцем. Чётко очерченные мускулы, мягкая линия плеч, идеальный рельеф торса, маленькие ступни и поджарая округлая задница, как у тех юнцов, которых пытался подсунуть Чон Чонгуку его воспитатель, начиная с возраста возмужания, чтобы он мог удовлетворить все свои потаённые желания и потребности.

И которых он всякий раз отсылал из своей спальни, не дойдя даже до середины подготовленного для него действа — стоило им только встать перед ним на колени и разинуть рот, облизывая губы и жадно пялясь на возбуждённую плоть наследного принца.

Он гнал их со стоном прочь, так и не позволив прикоснуться к себе. Гнал от стыда, застилающего пеленой глаза и заставляющего щёки розоветь, как утренняя заря. Теряя всякое желание, упуская минуты редкого возбуждения. А сейчас смотрел во все глаза и не мог отвести взгляд.

А юноша уже сделал несколько шагов, толкнулся всем телом, сложил руки лодочкой и ушёл под воду с головой. Вынырнул не меньше чем в пяти метрах и поплыл, широко загребая воду руками. Затем перевернулся на спину и застыл, будто оказался в своей стихии, которая приняла его с восторгом, лаская тело набегающей лёгкой волной.

— Вот же чёрт! — только и смог сказать Чонгук, сглатывая слюну, которая по непонятной причине так обильно наполнила его рот.

Он разозлился так сильно, что скрипнул зубами и в сердцах переломил последнюю стрелу. Отшвырнул её вбок, как ядовитую змею, и зашагал прочь, туда, где оставил под деревом своего коня.

— Эй! Неженка! Приходи завтра снова! — прокричал ему вслед юноша. — Постреляем ещё!

Чонгук замер. Обернулся, не зная, сердиться на обидное прозвище и пригрозить болтуну расправой или всё же ответить.

— Я даже не знаю, как тебя зовут!

— Меня не зовут, я сам прихожу, когда захочу, — дразнил его кареглазый наглец. Он снова смеялся и бил рукой по воде. Капли взлетали и оседали радужной россыпью, словно рисовали невидимую границу, предлагая её нарушить. Дразнили вместе с неугомонным красавчиком.

Чонгук обиженно дёрнул плечом.

Давно никто не смеялся над ним так открыто и не тревожил его сердце так, что оно дрожало от странного предчувствия.

— Минни! Меня зовут Мин-ни! — примирительно прокричал озорник почти по слогам. — Легко запомнить!

Но Чонгук не слушал. Гордо вскинув голову, он величественно удалялся прочь с берега, а юноша смеялся звонко и задорно, и его смех плыл над озером.

— Эй, Снежная Королева, придешь завтра?

— Вот я тебе сейчас покажу снежную королеву! — гнев вскипел в ледяной крови Чонгука в один миг.

— Ты сначала догони меня, горе-охотник!

Эта насмешка стала последней каплей, которая переполнила чашу терпения. Чонгука не нужно было больше дразнить или уговаривать. Он скрипнул зубами и бросился к озеру, раздеваясь на ходу.

— Только попадись мне, хвастун и наглец!

Чонгук даже не стал задумываться, стоит ли оставить на себе хоть что-нибудь из одежды, да и плыть, догоняя обидчика, так было ловчее. Он сбросил с себя всё. И обнаженный и распалённый злостью бросился в холодные воды озера.

Он не плыл, он резал воду всем телом, точно Сайлю̀н Ледогла̀д, что скользит в океанской глубине как живая тень северных вод. Красиво, грациозно, почти величественно. В его движениях не было усилия, только течение потока. Он не ломал толщу воды, а входил в неё, как нож в топлёное масло, мягко, идеально, без единого всплеска, плавно взмахивая ногами. Появлялся над поверхностью и снова нырял, будто там, в глубине, вода сама уступала ему путь, и всё равно смог догнать наглеца только у другого берега.

Чонгук попытался схватить озорника, но тот ловко уходил в сторону, оглашая округу звонким смехом. Используя нечестный приём, бил по воде раскрытой ладонью, чтобы вода заливала глаза Чонгука, не давая рассмотреть, в какую сторону уплывает хитрый противник. И он уже почти поймал его, но юноша толкнулся, взлетел вверх всем телом и ушёл под воду, оставляя на поверхности большие круги. Исчез, будто и не было.

Чонгук крутанулся в воде, раз, другой, обернулся в ожидании, что юноша вот-вот появится снова, но вокруг была тишина.

— Неудачно хлебнул воды? Утонул! Пошёл камнем на дно! — сердце Чонгука дёрнулось от страха.

Он набрал в лёгкие побольше воздуха и уже хотел нырнуть вслед за пропажей, но чьи-то сильные руки подхватили его под колени и вытолкнули высоко вверх. Чонгук вскрикнул от неожиданности, нелепо замахал в воздухе руками, чтобы уцепиться хоть за что-нибудь, но тут же был атакован: уложен на спину и прижат сверху. Юноша придавил его весом своего тела, погружая в воду.

— Я одолел тебя! — победно завопил он, задыхаясь от смеха и удовольствия. Пользуясь замешательством, оседлал, усевшись верхом, и Чонгук почувствовал, как его торс сжали сильные ноги. — Сдавайся на милость победителя, или утоплю!

Даже в холодной воде томительное удовольствие прокатилось по всему телу наследного принца. Минни елозил голой задницей по оголённому животу, и между ног заныло сладко и с такой силой, что Чонгук испугался мгновенной реакции своего тела. Он дёрнулся изо всех сил и, перевернувшись в воде, сбросил бесстыжего малого в воду.

— Теперь я победитель! — отфыркиваясь от воды, заливающей лицо, прохрипел он, с силой отталкивая наглеца от себя. Но тот только снова рассмеялся и ударил по воде рукой, ослепляя Чонгука радужными брызгами и своим солнечным свечением.

Этот негодник и правда весь светился на солнце, как редкий драгоценный камень в этих сверкающих, радужных каплях воды, стекающих по его телу тонкими струйками, подчеркивая красоту и совершенство юного тела.

Юноша аккуратно толкнулся в воде ногами и подплыл к Чонгуку совсем близко. Потянулся вперёд, всматриваясь в глаза, сложил полные губы в бутон розы, словно собираясь одарить победителя поцелуем, и тут же толкнул в грудь, делая резкий рывок в сторону.

— Давай догоняй, победитель, твой приз будет ждать тебя на том берегу! — и рванул прочь, снова оставляя ошарашенного Чонгука одного.

Поплыл мощно и красиво, опять удивляя Чонгука своей грацией и силой, которая совсем не вязалась с его точеной, изящной фигурой.

Молодой охотник выскочил на берег и с разбегу бросился ничком в шёлковую, не высохшую от утренней росы, траву. Солнце ещё не вышло в зенит и золотило капли. Они дрожали, переливались, скатывались по загорелой спине.

Чонгук приплыл почти следом и, разгорячённый поединком в воде, совсем позабыл, что на нём ничего нет. Он резво выскочил на берег, но в ту же секунду прикрыл пах руками от смущения. Вот только его взгляд скользнул по обнажённому телу Минни, и он замер, не в силах оторвать взгляд от фантастической картины, которая открылась его взору. Идеальное, загорелое, такое манящее теплом и совершенными формами тело в высокой сочной траве. Красивые плечи, идеальный изгиб спины, тонкая талия. В нём всё было прекрасно: даже точёные лодыжки, даже милые пальцы на ногах.

Чонгук завис, а Минни приподнялся, посмотрел на него удивлённо и похлопал рукой по земле:

— Чего замер? Ложись рядом, замерзнешь!

— С тобой, пожалуй, замёрзнешь, — Чонгук, не скрывая удовольствия, растянулся в траве, прижимаясь к разгорячённому телу Минни, позволяя себе расслабиться после сумасшедшего заплыва. По-другому он никак не смог бы назвать то, что произошло между ними.

Проказник отодвинулся чуть в сторону, подставляя влажное тело солнцу, и толкнул Чонгука в бок, заставляя его повернуться.

— Придёшь завтра? — спросил он и без лишних церемоний провёл сорванной травинкой по губам Чонгука.

— Что будем делать? — Чон вертел головой, но в какой-то момент схитрил и поймал травинку губами.

— Целоваться, если ты не против. У тебя губы очень красивые.

Чонгук ожидал, что Минни снова засмеётся, превращая этот нехитрый флирт в шутку, но тот молчал в ожидании ответа.

— А ты целуешься с незнакомцами? — с легкой насмешкой в голосе, используя возможность быть дерзким, перехватил инициативу Чонгук.

— Так давай знакомиться. После всего, что между нами было, — Минни многозначительно дёрнул бровями, — ты мог бы и сказать мне своё имя.

Чонгук почему-то облизал губы, словно включаясь в игру слов этого негодника, позволяя себе стать чуть более свободным. Нет-нет, не распутным, как этот наглец, который смотрел на него, лаская его губы бесстыжим взглядом. А именно свободным от вечных запретов, в которых прожил часть своей жизни во дворце.

— Меня зовут… Гуки, — почему-то вспомнив имя, которым называл его отец, отозвался Чонгук.

Сейчас, лёжа в траве обнажённым, раскрытым и таким доступным, он посчитал абсолютной глупостью называть своё полное имя и титулы. Да и зачем? Чтобы испугать это лесное чудо, которое свалилось на него сегодня как снег на голову. Оказавшееся таким тёплым и свободным, дающим возможность почувствовать себя живым, каким Чон Чонгук не чувствовал себя уже очень давно.

— Так ты придёшь сюда завтра, Гуки? — юноша потянулся к Чонгуку, зашептал в самое ухо, запуская по телу табун мурашек. Не тех ледяных и колючих, а будоражащих, горячих, томительно сладких, каких Чонгук не чувствовал уже очень-очень давно. Которые пробирали насквозь, заставляя плоть наливаться желанием.

— Ты сумасшедший, — Гуки дёрнулся и резко сел, прикрывая пах руками.

— Свободный!

— Бесстыжий!

— Настоящий! — противостоял Чонгуку Минни.

— Мне нужно уходить, — Чонгук потянулся к своей одежде, стал торопливо натягивать штаны и рубаху, только чтобы поскорее скрыть вспыхнувшее возбуждение.

— Я буду ждать, Гуки, — мягко и многообещающе проговорил Минни.

Он опрокинулся на спину и сладко потянулся всем телом, а затем тоже поднялся и шагнул вперед, торопясь окунуться в прохладное озеро, чтобы Чонгук не увидел, как между ног у него налилось ответным желанием.

Чонгук уже отошёл на приличное расстояние и всё же обернулся. Минни стоял у самой кромки воды, как прекрасное изваяние, созданное рукой гениального скульптора, и был он живым, тёплым. Совсем не похожим на дворцовые статуи из холодного мрамора.

— Я приду, Минни, — прошептал Чонгук и бросился прочь, унося с собой тепло этого дня.

Возвращаться в холодные стены дворца, где ждал его король-отец, не хотелось совсем.

***

Мрачный и немногословный король Намджун Великий, чье имя шептали с уважением даже ветры, не всегда был таким. И Северные земли не всегда были скованны безмолвными льдами и овеяны безжалостными вьюгами.

Было время, когда снег серебрился на солнце, мороз дарил бодрость, а снежные крепости были выстроены счастливыми детьми для забавы. Когда подданные его королевства улыбались, кутаясь в длинные вязанные шарфы всех цветов Северного сияния. Когда яркие свитера с оленями и развесёлыми гномами были лучшими и самыми уютными подарками к празднику Зимнего солнцестояния.

Снег скрипел и напевал под тяжёлыми санями и лёгкими салазками, а лёд, сверкая на солнце, был исчерчен дугами и зигзагами от белоснежных коньков влюблённых пар. Зима была благословением, потому что после холода и мороза всегда можно было согреться в руках любимого человека.

Даже завывание вьюги было сродни колыбельной, которую пела за окнами зима. Снег был светел, а лёд — прозрачен, как детский смех. Это было то прекрасное время, когда король Намджун Великий был влюблён. А его юный и прекрасный супруг, от красоты и пения которого цветы распускались на подоконниках, ручьи раньше срока освобождались от льда, а Солнце не казалось далекой и холодной звездой, лучи которой лишь скользили по поверхности, не согревая землю — был смыслом его жизни и причиной его неземного счастья.

Но всё закончилось в тот день, когда отвергнутый злобный дух Запредельного пространства не смог совладать с завистью к счастью двух влюблённых супругов и пришёл в снежные земли Намджуна Великого, чтобы топить льды, сеять ужас и страх.

Он извергал огонь, дышал злобным жаром до тех пор, пока лед не треснул под ногами юного красавца супруга, утягивая его в пучину, без шанса на спасение, без возможности прощания.

Король был сломлен, но не повержен.

Три месяца простоял он на берегу с глазами, полными снега, умоляя ледяную пучину вернуть любимого. Он искал, ждал, молился. Призывал магов, шаманов, ведуний и волхвов, надеялся на чудо. На четвёртый — умолк, склонил голову, с покорностью принимая предначертания судьбы, но не заполнил сердце злобой, а лишь пустотой и безмолвием.

Он вернулся во дворец и заковал тронный зал и супружеское ложе в лёд собственноручно. Создал законы и ввёл запреты на праздники, велел засы́пать горячие источники. Отрёкся от тепла: ни огня в очагах, ни тёплых объятий, ни смеха в стенах дворца.

С тех самых пор Весна обходила его земли стороной. Даже солнце, проходя над его владениями, опускало свой взгляд. Король больше не радовался, не смеялся, не жил. Не поднимал тостов. Если говорил подолгу, то только со своим вороном, упрекая того за крикливые обвинения в его сторону. Носил одежды — чёрные, как ночь над замёрзшим озером. Вдовец, плачущий во льдах, чья печаль свирепей метелей.

Лишь единственный сын, маленький Чон Чонгук, получал его заботу и отголоски любви, был его отрадой и горьким воспоминанием одновременно. Но король никогда не позволил себе упрекнуть малыша или отдалить от себя. Только с каждым годом сожалел всё больше и больше, что супруг никогда не увидит, как растет их дитя, как мужает, как становится достойным наследником престола.

И в народе говорили, что лёд стал пристанищем его одинокой души, что он принимал Зиму как благословение. Что он никогда не отпустит холод из своего сердца, что он — тень среди снегов. Правитель, который правил молча. И тосковал день ото дня всё больше.

Король холода, что горячо любил до сих пор.

— Ваше Величество?! Мой король, позвольте! — голос главного министра, самого близкого друга и верного соратника по боевым походам, вырвал его из тяжёлых раздумий.

— Ты снова пришёл ко мне? Какие вести принес сегодня?

— Совет всё ещё ждет вашего мудрого решения. Ответ в Южные земли так и не был отправлен. Сегодня мы получили повторную депешу, выражающую понимание, но тем не менее сопровождённую настоятельной просьбой дать ответ.

— Союзники просят не мудрого решения, Хосок-и, — Намджун устало опустил голову, провёл пальцами по переносице, — они желают согласия на брак моего сына.

— Разве это плохое предложение, мой король? — Хосок приблизился, позволил положить ладонь на плечо, выражая поддержку и понимание. — По союзническому вековому договору наследники двух земель должны вступить в брак, если это необходимо для сохранения границ и поддержания жизни подданных.

— Всё так плохо? — Намджун поднял голову, взглянул в глаза друга в ожидании честного ответа.

— Свободные земли — единственное место, где ещё зеленеет трава и поют птицы. Дальше, на юг, земля становится всё суше, урожаи всё хуже, если в этом году солнце выжжет то немногое, что успеет взойти в сезон дождей… Народ Южных земель ожидает голод. Только тающие ледники Северных земель способны напоить их земли, вернуть жизнь, не дать погибнуть всему живому.

Намджун мягко улыбнулся, наверное, впервые за долгое время, и надежда встрепенулась в сердце Хосока.

— Ты правда веришь в эту легенду?

— Как я могу не верить письменам древних, — Хосок склонил голову в почтительном поклоне, — как могу не знать, что любовь способна на многое, если не на всё. Я свято верю, мой король, что жар двух сердец сможет растопить самые суровые льды, чтобы призвать Весну на наши земли.

— Хочешь сказать, что моим землям тоже нужна весна?

— Нужна, мой король. Потому что она — пора любви — время, когда жизнь снова рождается, торжествуя над смертью и холодом. Твой народ, как и ты, тоже заслуживает, хотя бы толику тепла. И быть может, даже вернёт… — Хосок запнулся, не решаясь говорить о наболевшем, но всё же произнёс: — Ведь надежда, которая умирает последней, всё еще жива в твоём сердце, я чувствую это.

— Не будем говорить о моих надеждах… Но ты говоришь о любви, мой добрый друг, — король похлопал ладонью по его руке, сжал сильнее, — но забываешь, что никакой вековой договор и никакие легенды наших пращуров не могут стать причиной для моего сына, чтобы влюбиться и любить так, что страсть выйдет за пределы этих стен, заставит льды таять, вернёт утерянное когда-то.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, но я прошу тебя дать хотя бы один шанс попробовать, одну попытку.

Намджун Великий потянулся вперёд, взял со стола фотографию любимого сына. Смотрел долго, снова и снова отмечая черты любимого супруга в ребёнке, а потом произнес:

— Хорошо, — Намджун встал из высокого кресла, давая понять, что принял окончательное решение, — но это должно быть не просто моё повеление, только если он примет такое решение сам, по-другому не будет.

***

— Он дал своё согласие?! — наследный принц Южных Земель Пак Чимин выронил из рук свиток, который только что привезли во дворец послы союзной державы. — Он не мог! Не мог, не должен был этого делать, Агуст-и!

Отчаяние в голосе Чимина горечью отзывается в сердце провидца Агуста Мина Тихого — старого целителя и хранителя всех сердечных тайн молодого наследника. Мудреца, чьи слова редки, но весомы, как камни древнего круга. Он говорит медленно, будто слышит и прошлое, и то, что ещё не случилось. Его дыхание может успокоить жар, а прикосновение — развеять кошмары, но он не торопится высушить слёзы и утешить быстрые мысли наследного принца, а продолжает высчитывать капли снадобья от боли в суставах.

— Наверное, я стал совсем стар, — кряхтит он и качает головой, упрятывая бутыль из тёмного стекла повыше на полку, — я совершенно перестал понимать порывы сердца моего мальчика.

— О чём ты, старик? — сквозь слезы спрашивает Чимин, снова и снова вчитываясь в витиеватые строчки послания, будто от этого суть написанного на листе с гербовой печатью Северных земель станет иной.

— Ещё вчера вы не выпускали из рук медальон с изображением наследника, а сегодня… — он подбирает полы длинной мантии и позволяет себе сесть в удобное кресло. — Кстати, могу ли я спросить: откуда у вас медальон с его портретом? Я что-то не припомню, чтобы среди подарков, присланных за последнее время, была эта вещица.

— Тэхён приволок откуда-то… ты же его знаешь… никогда не пропустит то, что плохо лежит.

— Ваш троюродный брат, этот мелкий воришка, которого вы приблизили к себе, оказывает дурное влияние на вашу светлость, — продолжает бурчать Агуст, укутывая ноги тёплым пледом. — К тому же, воровать — большой грех, мой мальчик!

— Прости, я не так выразился, — в надежде переубедить старика Чимин пытается исправить произнесённое в порыве истерзанных чувств. — Этот медальон… эмм… любезно одолжил ему один из этих влюблённых мечтателей, которые лелеют призрачные надежды.

— Или всё же он умыкнул его прямо из личного секретера, лишь потому что драгоценные камни на крышке медальона сияли слишком призывно?

— Неважно, — Чимин хмурит брови, не зная, как избежать неприятного разговора.

— Соглашусь, — вторит ему старик, — важнее другое.

— О чем ты хочешь сказать, Агуст-и?

— Почему ты не одобряешь такой ответ, чем смущает тебя согласие, которого ты так ждал?

— Я просто знаю, что он любит другого. И не могу поверить, что Гуки способен его предать. Отречься. Так легко.

— Даже во имя блага своей страны?

— Во имя чего угодно… Не может. Не должен…

— Может, Ваше Высочество передумали? И просто боитесь признать это!

— Что ты такое говоришь!

— Тогда чего вы боитесь, Ваше Высочество?

— Почему ты не называешь меня больше «мой мальчик»?

— Потому что я хочу услышать ответ, как раз не мальчика, но мужа. Мудрого и дальновидного, как его отец. Готового вот-вот принять престол. Ведь игры закончились в тот день, когда вы не побоялись дать своё согласие на предложение совета старейшин вступить в союзный брак с наследником Северных земель, которого тогда совсем не знали. Так чего страшитесь теперь?

— Мне трудно это объяснить.

— Он не понравился тебе при встрече?

— Как раз наоборот! Слишком. Всё было слишком. И с каждым днем всё ярче.

— Так именно он и станет вашим супругом. Вы будете с ним близки, не кто-то другой. Ваша мечта исполнится.

— Ты не понимаешь, старик.

— Так объясни.

— Дело в том, что он долго был лишь иллюзорной мечтой, неясной картинкой за морозным окном. Но такой желанной! До дрожи в кончиках пальцев. И я так хотел увидеть. Знать. Быть ближе. А теперь…

— Что же изменилось?

— Получается, он дал согласие на брак человеку, которого не видел ни разу в жизни. Запросто отдал ему всё! Себя — не задумываясь. Зная, что у него будет с ним не просто близость, которая должна стать началом всех начал и перемен для двух земель, а сжигающая дотла, забирающая в плен навечно. А это невозможно сделать, не воспламенившись сердцем.

— Мой мальчик ревнует, — Агуст отодвинул рюмку со снадобьем и взял в руку тяжёлый бокал, наполненный добрым вином, — значит…

— Не говори этого слова — лю…

— Ошибается, — Агуст Мин Тихий делает большой глоток и с наслаждением прикрывает глаза, — я хотел сказать «ошибается».

— Но почему ты так думаешь?

— Потому что ты должен знать, мой мальчик. Такие решения никогда не бывают простыми и порой даются очень тяжело. Вопреки. Отдавая самое дорогое, что есть. Становясь заложником обстоятельств, а это во много раз больнее, — Агуст Мин смотрел на своего принца с тем теплом и любовью, с которыми смотрят только на очень дорогих сердцу людей. — Не торопись делать свои выводы, пока не взглянешь ему в глаза.

— Я же не провидец, как ты. Что я смогу там увидеть?

— Любовь.

— Что ты такое говоришь, Агуст?

— Мои руны говорят за меня, смотри… — он сложил ладони вместе, словно обнимая магический шар, кончики пальцев засветились таинственным фиолетовым светом, и он провёл в воздухе линию. Перечеркнул её, скручивая в спираль, и знаки древних рун одна за другой проявились, озаряя комнату свечением. — Читай!

— Холод. Боль. Одиночество… — Чимин глянул на старика с недоумением. — Самопожертвование?! Что это значит?

— Для этого возьми руну сам, не глядя, — и Мин протянул ему простой холщовый мешочек.

Чимин протянул руку, опустил ладонь внутрь и, закрыв глаза, перемешал руны, выбитые на кусочках старого дерева. Потянул первую попавшуюся.

— Судьба?

— Конечно.

— Но не я его судьба и любит он не меня… а охотника, которого повстречал на берегу озера.

— Но ты и есть охотник! — удивился старик.

— Нет, Агуст-и. Для него теперь — дальновидный и хитрый политик, наследник, который воспользовался правом векового договора, чтобы его тающие льды напоили мои сухие земли.

— Ох! Сколько в этих словах поэзии! — Агусти пригубил ещё терпкого вина вместо приготовленных капель.

— Горечи, старик! Разочарования! Всё врут твои руны.

— Время покажет!

— Я должен его увидеть! Должен! — Чимин схватил с подноса серебряный колокольчик и отчаянно зазвонил в него. Слуга появился незамедлительно. — Пусть к утру приготовят мою лошадь!

— Опять поедешь к границам Северных Земель? Без охраны?

Чимин кивнул:

— Я так хочу. Прости, Агуст-и. И не тревожься. Я всегда смогу постоять за себя. Я должен его увидеть.