.

В мае 1997
мне пришло письмо из калифорнийской юридической фирмы Baum, Hedlund, Aristei,
Guilford&Downey. В нем описывалось дело мужчины, который, принимая Прозак,
убил свою жену, а затем покончил с собой. Я был удивлен, что ко мне обращается
американская юридическая фирма, и хотел отказаться от сотрудничества. Но так
как спустя две недели я планировал посетить встречу Американской
психиатрической ассоциации в Сан Диего – всего в пятидесяти милях от офиса
обратившейся ко мне фирмы – я все же связался с ними. АПА стремительно
расширялась, приобретая международный статус. В 1996 году встреча Мировой
психиатрической организации привлекла от шести до десяти тысяч делегатов, а вот
на встречу АПА зарегистрировались более шестнадцати тысяч. Многие из делегатов
приезжали из-за границы – их привозили фармкомпании. Зенека, которая как раз собиралась
запустить свой нейролептик Сероквель, везла на встречу меня.

У меня был
еще один, скрытый, мотив. В ходе изучения истории антидепрессантов я понял, что
в традиционное ее изложение закралась ошибка. Первым антидепрессанты на самом
деле открыл Макс Лурье, неизвестный ученый из Цинциннати, в 1953 году. Пройдясь
по всем Лурье, жившим в штате Цинциннати, я наконец нашел Макса. Он сомневался,
что кто-то поверит в его воспоминания сорокапятилетней давности, и отказал мне
в визите. Но спустя год я снова обратился к нему, и на этот раз он согласился
со мной встретиться.

Я сообщил
юристам калифорнийской фирмы, что полечу в Цинциннати из Сан Диего, и что если
они хотят, чтобы я ознакомился с их материалами, то я могу взять бумаги в
самолет, а спустя день встречусь с ними для обсуждения. Большая часть
юридических заключений, которые я видел, представляла собой папки толщиной не
больше пары дюймов. Но вечером 24 мая в отеле Хилтон Бей меня ожидали две коробки,
доверху полные бумагами. В первой был пакет, завернутый в черную бумагу, с
ярлыком «Фотографии» - я быстро отложил его. Там были дневники, которые вели
Уильям и Джун Форсайт – а также сотни страниц показаний под присягой, взятых у их
родственников, друзей, медицинских работников и других людей, контактировавших
с их семьей.

И наконец,
там были заявления экспертов Лилли, которые утверждали, что Прозак не связан ни
с убийством, ни с самоубийством. Все это невозможно было забрать в Цинциннати,
так что я выбрал бумаги с медицинскими показаниями.

К моменту
встречи с юристами я успел узнать, что Уильям Форсайт был мужчиной за
шестьдесят, переживавшим определенный уровень стресса. Отношения с женой уже
несколько лет были сложными. Он начал принимать Прозак, а спустя десять дней
зарезал ее, а затем убил себя. Это стало шоком для всех, кто знал семью,
включая докторов, один из которых даже предположил, что в трагедии виновен
посторонний человек, вломившийся в дом. Но постороннее вмешательство было
исключено в процессе следствия.

Еще один из
докторов, лечивших Уильяма, утверждал, что убийство-самоубийство было просто
нереальным.

Уильям
Дауни, партнер фирмы, приехал вместе с ассистенткой Синди Холл и мужчиной по
имени Энди Викери. Дауни взял управление беседой на себя. Он был убежден, что
все свидетельства в этом деле указывают на воздействие Прозака. Для меня,
видевшего пока только часть материалов, это не выглядело таким уж очевидным.

Синди Холл выглядела
бесстрастной и невозмутимой. Она один за другим задавала технические вопросы о
том, в каком разделе показаний следует искать определенные элементы информации.
Казалось, она мне не доверяет. Викери казался скучающим. Но именно он, как мне
сказали, должен был выступать по делу в суде, если оно туда попадет.

Разговор
перескакивал с одного на другое. Я сказал, что на месте Лилли описал бы
акатизию как состояние, похожее на то, что может возникнуть у человека после
нескольких лишних чашек кофе, и предложил бы присяжным решить, стали ли бы они
оправдывать убийцу только потому, что он перепил эспрессо. Я рассказал о том,
как выступал в качестве консультанта для Лилли, но юристов это, казалось, не
смущало. Они дали мне ясно понять: они хотят, чтобы я решил, могу ли с определенной
степенью медицинской уверенности подтвердить, что Прозак был причинным фактором
в деле Форсайтов.

Медицинская
уверенность тогда была для меня новой идеей. Сейчас я могу быстро решить, могу
ли прийти к нужному уровню уверенности в деле, не испытывая по этому поводу
философских мучений, но тогда, под солнцем Сан Диего, я не представлял, что это
значит. И две недели спустя идея не стала для меня яснее.

Для юристов
это означало – быть на 51 процент уверенным, что Прозак замешан в смерти
Форсайтов. Когда стало ясно, что в тот же вечер я не приду к этой
пятидесяти-одно-процентной уверенности, разговор стал сходить на нет. Дауни
предложил мне по дороге домой прочитать  показания
детей Форсайтов.

Выудив
чековую книжку, он официально нанял меня в качестве эксперта. Мне казалось, я не давал понять, что твердо собираюсь взяться за дело. Юристы объяснили, что
им нужно подавать документы в течение десяти дней. Я не думал, что смогу
определиться так быстро.

Я уже знал, что дочь, Сьюзан Форсайт, связана с
группой поддержки Выживших после Прозака (Prozac Survivors Support Group), а сын, Билли-младший, поехал на
фабрику Лилли в Индианаполис и раскладывал на парковке листовки, на которых
работникам Лилли сообщалось, что их компания производит и рекламирует препарат,
который убивает людей. Лилли обвинила Билли-младшего в незаконном проникновении
на частную территорию, а все группы поддержки людей, пострадавших от Прозака,
изображала управляемыми Питером Бреггиным либо Церковью Сайентологии.

Это было
не то дело, где Лилли стали бы идти на досудебное соглашение. И ничто из того,
что я пока узнал, не склоняло меня встать на сторону Форсайтов.

Мне надо
было определиться не только с тем, что я думаю о Уильяме Форсайте – нужно было
решить, что конкретно я собираюсь делать в этой ситуации. На встрече АПА были
люди, с которыми имело смысл поговорить – люди вроде Тони Ротшильда, с которым
я познакомился за шесть месяцев до того, на собрании Американского колледжа
нейропсихофармакологии. Ротшильд был соавтором одного из наиболее интересных материалов
по использованию Прозака. Я только что опубликовал книгу интервью с значимыми
фигурами поля - «Психофармакологи», и Ротшильд оказался одним из первых встреченных
мной людей, кто успел ее купить и прочитать. Он подошел ко мне на собрании
колледжа, чтобы сообщить, как она ему понравилась.

Ротшильд
выказал удивление, что появилось новое дело по Прозаку, при этом совсем не
удивился, что юристы обратились ко мне, а не к нему. Когда я спросил троих
юристов, почему они выбрали именно меня, они сказали, что профиль дела Форсайта
совпадал с профилем Алана Л, который я описал в своей статье. Но почему они не
обратились к Тони Ротшильду? Они сказали, что писали ему, но не получили
ответа.

Итак, что же
мне делать? Я поговорил с двоими коллегами из индустрии и очертил проблему. Но
обсуждали мы не то, считают ли они, что Прозак может спровоцировать такую
бойню, а то, как отреагируют мои контакты в фарминдустрии, если я ввяжусь в это
дело. Воспримут ли другие фармкомпании атаку на одну из них, как атаку на всех сразу?

Эти двое
коллег считали, что если я убежден в своей позиции с клинической точки зрения,
то должен участвовать в деле. Но они также намекнули, что такая работа – это
то, чем обычно занимаются более пожилые эксперты в самом конце своего
карьерного пути, когда им уже трудно чем-то навредить. Но как конкретно компания
может кому-то навредить? Эти двое, казалось, не могли сказать точно.

По пути
домой я  стал читать показания Сьюзан и
Билли Форсайтов. В противоположность тому, чего я ожидал, показания были очень убедительны.
Они описывали старших Форсайтов как достойных людей в относительно стабильном браке и передавали шок
и изумление перед случившейся трагедией.

Далее: Убийство-самоубийство в семье Форсайтов.