ПЕРЕД ПРИСЯЖНЫМИ

Прозак создавал поводы для исков практически с самого запуска. В 1990 на рассмотрении было уже пятьдесят четыре дела и больше сотни гражданских исков. Сто шестьдесят из них были объединены в кейс «MDL» (Federal Multi-District Legislation). Одно из дел было связано со смертью Дела Шеннона, певца, автора знаменитой в 60-х песни Runaway, покончившего с собой на «Прозаке»*

В 1992 году группа адвокатов, занимавшихся этими делами, встретилась и выработала общую стратегию работы. Вместе они пришли к выводу, что первое дело, с которым пойдут в суд, должно быть ясным, простым и «выигрывабельным». Самыми известными из адвокатов были Леонард Финц, Леонард Ринг и Пол Смит. Одним из самых сложных дел было дело Весбекера в Кентукки. Одним из самых простых – дело Биффля в Техасе, которое вел один из трех «звезд» - Пол Смит.

Мартин Биффль принимал Прозак буквально несколько дней. После суицида препарат нашли у него в крови. Врач, который прописал Прозак, готов был подтвердить, что Биффль не выказывал никаких признаков суицидальности до приема Прозака. Друзья, коллеги – все утверждали: Мартин не мог просто так убить себя. Процесс должен был начаться в конце 1993, но в итоге дело попало в суд только в конце 1994 – и тогда это было уже дело Весбекера, а не дело Биффля.

Главным адвокатом истцов в деле Весбекера был Леонард Ринг. Но за месяц до начала процесса, пишет Хили, Ринг пережил сердечный приступ, ухудшивший снабжение мозга кислородом. Его главная помощница Нэнси Зеттлер не могла вести дело одна. Она обратилась за помощью к Полу Смиту, который теперь не только вел дело Биффля, но и был главным адвокатом всех кейсов, объединенных в коллективный иск MDL.

Когда Зеттлер обратилась к Лилли за внутренними документами компании, ей сообщили, что в электронном виде у фирмы ничего нет – что всю информацию (около четырех миллионов страниц) выгрузили с компьютера на бумажные носители. Это обычная практика в делах, связанных с крупными корпорациями. Предполагается, что адвокаты истцов побоятся такого гигантского объема бумаг и отступят. Но Зеттлер и ее коллега Моника Путнам не готовы были сдаваться. Возможно, именно это их упорство привело к тому, что в наше время внутренние документы корпораций все чаще направляются к адвокатам компании, что позволяет затем скрывать их, придерживая на основании «адвокатской тайны клиента». Можно сказать, документы по делу Весбекера в каком-то смысле уникальны - они позволяют пролить свет на ход действий больших корпораций, обычно скрытый от публики.

Зеттлер и Путнам придумали стратегию, как справиться с огромным объемом бумаг: они убедили судью Джона Поттера обязать Лилли предоставлять документы, связанные с каждым из сотрудников, за три недели до дачи этим сотрудником показаний. Двенадцать коробок с документами, по словам Лилли, покрывались «адвокатской тайной клиента» и не подлежали выдаче, но судья решил иначе.

Показания должны были давать Дэвид Вонг и Рэй Фуллер, связанные с производством препарата, и Чарльз Бизли и Джон Хайлигенштайн, которые контролировали клинические испытания еще с 1980х годов и отвечали за обработку сообщений о негативных эффектах препарата. Также в списке были Пол Старк и Дороти Доббс, мониторившие клинические испытания, клинический исследователь Кэтрин Меснер, специалисты, отвечавшие в Лилли за регуляторные вопросы, и конечно, топ-менеджеры компании.

Сотрудники Лилли отрицали, что перед дачей показаний их натаскивали юристы компании, но давали абсолютно одинаковые ответы: «РКИ – золотой стандарт в поле психоармакологии, а ни одно РКИ не показало, что у Прозака есть негативные эффекты», «депрессия – ужасная болезнь, которая может привести к суициду». Прозак постоянно описывали, как «наиболее хорошо изученный медикамент в истории». Создавалось ощущение, будто в Лилли их не просто тренировали, а промыли мозги. Ответы давались в чрезвычайно иезуитском духе. Когда ключевых людей компании спрашивали, видели ли они определенный документ, они могли сказать, что нет, «этого» они не видели, так как документ, который им показывали, был только фотокопией, а не оригиналом, с которым они имели дело. Они отрицали, что вообще помнят хоть что-то, если не обладали кристально ясными воспоминаниями о событии. Чарльз Бизли, например, утверждал, что не помнит количество исследований в метаанализе, над которым работал больше года.

В. Вы когда-нибудь видели протоколы собраний… которые вы посещали в связи с Флуоксетином?

О. Я не помню.

В. Кэтрин, вы понимаете, что обязаны говорить правду?

О. Да.

В. Вы понимаете, что если вы говорите «я не помню», когда на самом деле у вас есть воспоминания, пускай и смутные – то до какой-то степени утаиваете правду?

Ларри Майерс (адвокат со стороны Лилли): Она не обязана руководствоваться определениями, которые вы используете, Нэнси.

В. То есть, вы заявляете под присягой, что не можете вспомнить ничего о телефонном разговоре, состоявшемся между вами и четырьмя учеными Эли Лилли и патологоанатомом, который отвечал за вскрытие с связи со смертью Джозефа Весбекера… кроме того, что патологанатома раздражало, что в дело вмешиваются сайентологи?

О. Да, да, сэр.

В. У вас когда-нибудь были трудности с памятью, доктор Хайлигенштайн? Вы обращались к врачу в связи с проблемами с памятью?

О. Ходил ли я к врачу в связи с проблемами с памятью… Да, насколько я помню, да.

В. И когда же вы ходили к врачу из-за проблем с памятью?

О. Наверное, в 19хх… Но я ходил не специально ради этого (сообщает, что у него, возможно, взрослый СДВГ и ему прописали Риталин)

В. А кто-то из коллег когда-нибудь критиковал вас за плохую память?

О. Это забавно, потому что в основном меня, наоборот, хвалят за хорошую память.

У адвокатов истцов были и другие проблемы. Хотя им выдали целую комнату, забитую документами, многие «чувствительные» документы были проведены через адвокатов компании и сторонних юристов, а затем удержаны.

Но юристы не сдавались. Смит брал показания в веселом, юмористическом ключе (что подчас обезоруживало свидетелей), Зетллер была более агрессивной и боевой.

Одна из поразительных вещей в этих показаниях и последующем процессе – то, сколько времени Смит потратил на выяснение вопроса взаимоотношений между нейробиохимией и свободой воли. К сожалению, не имея научного бекграунда, он не мог понять, что рудиментарное состояние нейронауки в 1990, не говоря уже о 1970-х, когда был создан Прозак, мало что позволяло сказать о таких взаимодействиях.

При этом Смит и Зеттлер полностью упустили из виду то, насколько относительно малоэффективным на самом деле был Прозак в терапии депрессии. Никто не задал простого вопроса: если Прозак – лучший ингибитор обратного захвата серотонина, чем более старые антидепрессанты, и если при депрессии серотонин понижен, почему Прозак не вызывает улучшения быстрее, чем старые препараты, когда его дают людям, госпитализированным с депрессией?

Адвокаты сфокусировались на ранних клинических сообщениях о том, что пациенты с комбинацией психотических и аффективных симптомов (шизоаффективные) особенно плохо чувствовали себя на Прозаке, потому что в отдельных отчетах Весбекер был обозначен как «шизоаффективный». Но пытаясь нанести удар, они упустили из виду тот факт, что никто  так и не продемонстрировал, что Прозак вообще работает при тяжелой депрессии.

Они натолкнулись на еще одно препятствие, когда стали искать эксперта-свидетеля. Создавалось впечатление, что все психофармакологи, с которыми они пытались поговорить, либо были консультантами Лилли, либо просто не хотели ввязываться в это дело. Джонатан Коул был недоступен из-за серьезной болезни в течение 1993 и 1994 года. Мартина Тайхера нервировал огромный объем документов, и он жаловался, что и так переживает чересчур много стресса. В итоге истцам досталось два эксперта. Первым была Нэнси Лорд, у которой была одновременно медицинская и юридическая квалификация и которая работала над разработкой снотворного в компании Эбботт. Лорд многое знала о том, как правильно проводить клинические испытания.

Вторым экспертом был Питер Бреггин, известный критик психофармакологии, который был близко связан с одним из самых известных антипсихиатров 1960-х, Томасом Сасом, профессором психиатрии из Нью-Йорка. Автор книги «Токсичная психиатрия», Бреггин пугающе хорошо писал о маркетинге психиатрических расстройств и о злоупотреблениях медико-фармацевтического комплекса - но в сердце его книги, пишет Хили,  "лежало представление о том, что психотерапия морально выше, чем фармакотерапия, с которым не могли согласиться биологические психиатры».

Пока дело Весбекера двигалось к суду, Лилли наняли нового руководителя, Ренделла Тобиаса. Он пришел из компании AT&T, занимающейся телекоммуникацией, и был не связан с фармацевтикой. Главным месседжем, с его точки зрения, было: депрессия обходится обществу в миллионы долларов, и бизнесы и другие организации должны знать, что диагностика депрессии и терапия для сотрудников может сэкономить им деньги.

* История Дела Шеннона: в 1990 году пятидесятипятилетний певец столкнулся с трудностями с окончанием нового альбома и планированием тура – это создавало стресс. По совету своего врача Шеннон начал принимать Прозак, и покончил с собой спустя пятнадцать дней, застрелившись в собственном доме. «Он прекрасно справлялся с делами, но буквально спустя пару дней после начала приема Прозака я заметила резкие изменения. У него началась бессонница, жуткая слабость, проблемы с желудком, сильно билось сердце… Суицид был совершенно не в характере моего мужа. Он не оставил записки и не попрощался» (отрывок из показаний Ли Энн Вестовер, жены Шеннона).