Мое сердце торжествующе екнуло. Ну конечно! В прошлой жизни эта афера сошла ей с рук, потому что она вовремя спохватилась, а Гришка потом еще два месяца на цыпочках перед ней ходил. Но сегодня жадность затмила ей разум. Она так торопилась устроить скандал из-за чужих денег, что даже в зеркало на себя не глянула!

— Значит, живот режет? — ласково, скрадывая слова, спросила я. — Значит, плод помирает?

— Помирает! — заголосила Валька, еще пуще кривя рот. — Кровь сейчас пойдет! Ой, чую, пойдет!

— А она уже пошла, милая, — спокойно сказала я и указала пальцем на ее подол. — Гриша, а ну глянь на свою жену со спины. Да разуй глаза-то, слепец!

Гришка непонимающе моргнул, перевел взгляд за спину Вальки, и замер. Лицо его вытянулось. На ярком ситце горело бурое пятно.

— Валя... — в голосе старшего сына прорезался дикий, панический ужас. — Кровь!.. Батя, мама, да что ж вы стоите?! У нее выкидыш! Кровь пошла! Я за фельдшером побегу, на мотоцикле в Любимовку! Держись, Валюша!

Гришка рванулся было к калитке, но Валька вдруг среагировала так, как не реагирует ни одна женщина, теряющая долгожданное дитя. Она испуганно дернулась, и вцепилась обеими руками в Гришкин локоть, повиснув на нем мешком:

— Стой! Гриша, стой, не надо фельдшера!

Гришка опешил, пытаясь оторвать ее руки:

— Да ты сдурела?! У тебя ребенок гибнет! Фельдшер укол поставит, в больницу отвезет!

— Не надо больницы! — в панике заголосила Валька, и глаза ее забегали, как мыши в амбаре. Она судорожно полезла в карман халата, достала оттуда чистый лоскут белой наволочки, наспех свернутый валиком, и принялась стыдливо прикрывать пятно на подоле. — Дома отлежусь... Само пройдет! Травки попью!

— Травки? — я шагнула к ней, и голос мой зазвенел колоколом на всю округу. — От выкидыша травки попьешь, Валюша? А не потому ли ты от фельдшера бежишь, что Анна Васильевна тебя на кресло посадит и в два счета определит, что никакой беременности у тебя и не было?! Что пришла к тебе твоя обычная бабья немочь, которая каждый месяц бывает?!

Во дворе повисла такая тишина, что стало слышно, как гудит слепень над корытом.

Гришка застыл с поднятой рукой. Он медленно перевел взгляд с чистого тряпичного валика, который судорожно сжимала жена, на ее пылающее краской, испуганное лицо. Он был деревенским парнем и при всей своей дурости прекрасно знал законы природы: у беременной бабы крови быть не может, а если пошла — счет идет на минуты, тут криком кричат от боли.

— Валя... — хриплый шепот Гришки сорвался на сиплый свист. Желваки на его щеках заходили ходуном. — Ты... ты не беременная?

Валька поняла, что приперта к стенке. Спесь слетела с нее, уступив место загнанной крысиной злобе. Она опустила руки, комкая тряпку:

— Ну и не беременная! — сорвалась она на визг, оскалив зубы. — Ну ошиблась я, понятно тебе?! Тошнило меня с утра, голова кружилась! Я думала — затяжелела, а оно вон как обернулось! И что теперь, разорвать меня за это?!

— Ошиблась?.. — Гришка шагнул к ней. Кулаки его сжались так, что побелели костяшки. Впервые я видела в своем старшем сыне не размякшего лентяя, а мужика, доведенного до исступления чужой подлостью. — Ты ошиблась?! А четыреста рублей требовать ты не ошиблась?! А матери в лицо плевать и колодцем грозиться ты не ошиблась?! Я из-за тебя перед отцом на коленях ползал! Перед всей деревней дураком выглядел! На цыпочках вокруг тебя ходил, кусок лучший тебе в рот совал! А ты надо мной глумилась, тварь подзаборная?!

— Да пошел ты, нищеброд чертов! — взвизгнула Валька, понимая, что терять ей больше нечего. — Пожалели копейку?! Да подавитесь вы своими деньгами! Ничего, я сейчас в Любимовку пойду! Мать братьев подымет! Мы из вас не четыреста, мы из вас всю душу вытрясем! Братья тебе, Гришка, все ребра пересчитают за то, как ты со мной обошелся! Вы у меня еще кровью умоетесь!

Она с силой швырнула скомканную тряпку прямо в пыль под ноги Семёну, подобрала подол халата и бросилась со двора. Калитка с жалобным стоном ударилась о забор.

Гришка остался стоять посреди двора, опустив руки, словно плети. Голова его была вжата в плечи, дыхание вырывалось из груди тяжелыми, надрывными хрипами. Стыд жгучий, черный мужицкий стыд, давил его к земле.

Алёшка несмело подошел к старшему брату, тронул его за плечо:

— Гриша... пойдем в избу, квасу холодного выпьешь...

Гришка дернулся, стряхнул руку брата, но в этом жесте не было злобы, только глухая, безнадежная тоска.

— Не трогай меня, Лёха... Сам знаю, какой я дурак... Какой же я слепой дурак...

— Ладно, сопли на кулак потом мотать будешь, — отрезала я, глядя вслед убежавшей снохе. В прошлой жизни я помнила этот день очень хорошо. Валька прибежала к матери, зашлась в лживых слезах, наплела, что свекор со свекровью ее избили, и Марфа подняла всю свою буйную родню.

— Марфа Кольцова эту пощечину не проглотит. Она за копейку удавиться готова, а тут такой куш из рук уплыл. Она сюда грабить придет. Решит, силой нас на испуг взять.

Семён нахмурился, тяжело сплюнул окурок:

— Пойти топор наточить? Ворота дубовым брусом подопрем, хрен они сунутся.

— Не надо топоров, Сеня, — я покачала головой, и на губах моих появилась холодная усмешка. — Мы в советском государстве живем, а не при царе Горохе. На кулаках с пьяным любимовским мужичьем драться, только грех на душу брать да под суд идти. Мы по-другому сделаем. Алёшка!

Сын мгновенно вытянулся:

— Я, мама!

— Бросай ведра. Надевай чистую рубаху и дуй со всех ног на край села, к председателю сельсовета Петру Кузьмичу. Поклонись ему от нас с отцом. Скажи: батя зовет его с супругой Марьей Ивановной к нам на чай с городскими гостинцами. Скажи, дело есть важное, государственный совет требуется. Понял?

— Понял, мам!

— И еще, — добавила я, прищурившись. — Если по дороге встретишь соседа Михея или парней наших с тракторной бригады, что после смены отдыхают, тоже зови к нам на двор. Скажи: Семён зовет, пирогами с потрохами угощать будет, разговор есть мужской. Живо одна нога здесь, другая там!

Алёшка сорвался с места и вихрем вылетел за ворота.

— Клава, — удивленно крякнул Семён, оглаживая бороду. — Ты что задумала?

— Увидишь, муж, — улыбнулась я. — Ступай, самовар ставь на угли. Да баранки из буфета доставай. Будем гостей встречать. По-людски, чин по чину.

***

Не прошло и сорока минут, как наш просторный, чисто выметенный двор преобразился.

Под тенью старой раскидистой яблони Семён выставил широкий дощатый стол. На чистой белой скатерти шумел начищенный до медного блеска пузатый самовар, выпуская к ветвям душистый березовый дымок. В вазочках лежали румяные бублики с маком, колотый сахар и пастила, а я метала на стол нарезанную тонкими ломтями домашнюю буженину и миску с солеными груздями.

Во главе стола чинно восседал председатель сельсовета Петр Кузьмич — сухощавый, строгий коммунист старой закалки, в парусиновом пиджаке с орденскими планками за войну. Рядом с ним сидела его супруга Марья Ивановна, полная, степенная женщина, с удовольствием обмакивавшая бублик в чай. На лавках у забора устроились трое крепких парней из колхозной во главе с кузнецом Михеем, плечистым гигантом, который мог играючи подкову разогнуть. Они неспешно переговаривались с Семёном о видах на урожай, пили квас и чувствовали себя в нашем доме желанными и уважаемыми людьми.

Гришка сидел в самом углу веранды, притихший, чисто умытый, но всё еще подавленный.

Вдруг издалека, с любимовского тракта, донесся тяжелый, нестройный гул голосов.

Земля задрожала от десятка тяжелых сапог. В проулке показалась толпа.

Шли кучно, грозно, с размахом, уверенные в своей безнаказанности. Впереди, воинственно колыхаясь и размахивая руками, перла сама Марфа Кольцова, в темном платке, надвинутом до самых бровей, с багровой, лоснящейся от злобы и пота физиономией. По бокам от нее шагали двое ее сыновей-верзил: старший Петька с тяжелой совковой лопатой наперевес, и младший Ванька с увесистым березовым колом в ручищах. Следом бежала заплаканная Валька, то и дело тыча пальцем в сторону нашей усадьбы, а позади плелись еще трое каких-то любимовских мужиков из их дальней родни. Краснорожие, в расстегнутых ватниках, с вилами и топорами за поясом, явно подогретые дешевым портвейном для храбрости.

— Выходи, Клавдия! — заголосила Марфа еще от чужого плетня, так что на всю улицу забрехали дворовые псы. — Выходи, ведьма старая! Выходи, Семён, отвечай перед миром! Замордовали сироту! Беременную бабу сапогами били, дитя во чреве погубили! Мы ваш дом по бревну раскатаем, а скотину со двора за долги сведем!

Толпа с размаху налетела на нашу незапертую калитку. Петька Кольцов с диким гиком пнул деревянную створку ногой, замахнулся совковой лопатой, готовясь крушить забор...

...И замер как вкопанный, нелепо задрав лопату над головой.

Вся любимовская ватага споткнулась и сбилась в кучу, словно стадо баранов, наскочившее на невидимую стену.

Во дворе царила идиллическая, мирная тишина. Под яблоней лениво пыхтел самовар. Кузнец Михей, не спеша, с хрустом надкусывал соленый груздь. А во главе стола сидел председатель сельсовета Петр Кузьмич, держа в руках блюдечко с чаем, и смотрел на вооруженную толпу тяжелым, стальным, не предвещавшим ничего хорошего взглядом.

— Это... это что за демонстрация? — очень тихо, но так, что мороз продрал по коже, спросил председатель, опуская блюдечко на скатерть.

Марфа подавилась собственным криком на полуслове. Ее челюсть отвисла, обнажив редкие желтые зубы. Она растерянно захлопала глазами, переводя взгляд с лопаты в руках сына на орденские планки Кузьмича.

— Петр... Петр Кузьмич... — пролепетала она, силясь вернуть на лицо боевую мину. — А вы... вы почто здесь?

— Я на чай пришел к передовикам хозяйства, — председатель медленно поднялся из-за стола, одергивая парусиновый пиджак. — А вот вы зачем сюда с кольями, вилами и топорами приперлись средь бела дня? Вы что это, Кольцова, бандитский налет на советских колхозников устроить решили?! Власть народную забыли?! Михей, а ну встань.

Кузнец Михей поднялся со скамьи во весь свой двухметровый рост, расправил косую сажень в плечах и хрустнул пудовыми кулаками. Трое трактористов тоже встали, хмуро оглядывая пришельцев. Любимовские мужики позади Марфы мгновенно протрезвели. Тот, что держал вилы, торопливо опустил их зубьями в траву и попытался спрятаться за широкую спину Петьки.

— Да вы что, товарищ председатель! — заверещала Марфа, всё еще пытаясь выкрутиться. — Мы ж не бандиты! Мы... мы старшему сыну Дубовых, Гришке, помочь пришли! Сенокос же скоро, картошку полоть надо! Вот, инструмент собрали, всей семьей на подмогу прибежали! Сваты мы, аль не сваты?!

Я не выдержала и громко, на весь двор рассмеялась:

— Надо же, какая забота! С топорами и кольями полоть пришли! А чего ж ты, Марфа, минуту назад орала, что дом по бревну раскатаешь и скотину сведешь?!

— Да с горя я, с горя! — сватья вытолкнула вперед съежившуюся Вальку. — Дочку мою обидели! Вчера двести рублей выкупа дали, а Наське шестьсот пообещали! Мы пришли справедливости просить, чтоб разницу вернули! Тысячу рублей компенсации за позор нашей семьи!

— Тысячу рублей? — переспросил Кузьмич, и брови его сошлись на переносице так грозно, что Петька Кольцов медленно опустил лопату к ноге. — Вымогательство в крупных размерах, сопряженное с угрозой насилия и порчи государственного и личного имущества. Значит так, гражданка Кольцова. Либо вся твоя шайка прямо сейчас бросает железо и убирается в свою Любимовку, либо я отправляю гонца за нарядом милиции. Статью за бандитизм и хулиганство я вам лично в райцентре оформлю, поедете всей семьей лес валить в тайгу!

Любимовские мужики из дальней родни ждать второго предупреждения не стали. Один тихонько матюкнулся, бросил кол и огородами, пригибаясь, припустил в сторону тракта. Двое других попятились следом, бросив Марфу с сыновьями.

Марфа поняла, что проиграла вчистую. Вся ее спесь сдулась, лицо посерело. В последней отчаянной попытке она вцепилась взглядом в Гришку, который стоял на веранде:

— Гришка! Ты что молчишь, щенок?! Скажи председателю, что ты жену любишь! Скажи, что сам нас звал!

Гришка медленно сошел со ступенек. Подошел к калитке вплотную. Глаза его были темными, сухими, абсолютно трезвыми. Он посмотрел прямо в лицо Вальке, которая мелко дрожала и кусала губы.

— Никого я не звал, теща, — твердо и громко, так, чтобы слышала вся улица, произнес мой старший сын. — И жены у меня больше нет. Прямо сейчас, при председателе сельсовета и свидетелях говорю: завтра утром иду писать заявление на развод. Забирайте ее манатки из летней кухни. И катитесь к чертовой матери. Ни рубля, ни копейки от нашей семьи вы вовек не получите.

Валька тонко, жалобно взвыла:

— Гришенька... да как же так... я ж пропаду...

— Пропадай, — отрезал Гришка и развернулся к ней спиной.

Кузьмич одобрительно крякнул:

— Молодец, парень. Мужиком растешь. А вы — вон со двора! Чтоб ноги вашей в Дубках не было!

Марфа, злобно шипя и осыпая нас бессильными проклятиями, потащила за собой рыдающую дочь и понурых сыновей. Ворота за ними с треском захлопнулись.