Алена Климова

Алена Климова 

Пишет...✍️

1subscriber

72posts

Showcase and bundles

20
A bundle is a collection, compilation, playlist, or catalog of posts that saves you from searching through the blog and lets you buy the entire content series in a single click.
goals1
$0 of $3.9 raised
На тортик из ВкусВилла

Две попаданки на одно болото (глава 2)


Конечно же, ни в какую конюшню ночевать мы не пошли. Убедившись, что потрясенный стряпчий отбыл, а леди Моргана удалилась в свои покои пить успокоительные капли под причитания челяди, мы с Жанной вернулись на чердак. И вовсе не для того, чтобы предаваться унынию.
В мансарде стояли еще четыре неразобранных сундука нашей покойной матушки. Оставлять их содержимое розовой жабе и ее отпрыскам мы категорически не собирались.
— Значит так, профессор, — командовала Разгуляева, засучив рукава и при свете огарка свечи потроша сундуки. — Нам ехать в какую-то глушь на болотах. Денег всего сотня серебряных кругляшей. Что по местным ценам — черт его знает, может, на них только веревку с мылом купить можно. Поэтому гребем всё, что не приколочено!
— Ты бы потише коваными крышками грохала, медвежатница, — процедила я, перебирая стопку постельного белья и складывая в отдельный саквояж найденные на дне сундука аптекарские склянки, ступку и старый травник покойной баронессы. — И вообще, имей совесть! Зачем ты пихаешь в мой узел эти три медных подсвечника?! Тащить на себе будешь!
— Не лопнешь, Дафночка! — огрызнулась Жанна, затягивая узел зубами. — У тебя в этом теле кость широкая и рост гренадерский, а я теперь создание хрупкое, мне тяжести поднимать вредно! И не зуди под руку, у меня от твоего занудства еще в прошлой жизни изжога была!
— Ах, у нее изжога была?! — возмущенно зашипела я, но замолчала, за окном уже начало сереть, и нужно было уносить ноги, пока дом спит.
Тихо, переругиваясь шепотом на каждой ступеньке, мы стащили тюки по узкой лестнице для прислуги и выскользнули на мощеный хозяйственный двор.
Из полуподвального окошка кухни лился тусклый свет. Мы осторожно толкнули дверь, рассчитывая разжиться провизией на дорогу, и нос к носу столкнулись с коренастым мужиком лет пятидесяти пяти. На левом глазу у него чернела кожаная повязка, в здоровой руке он сжимал тесак для мяса, а вторая заканчивалась деревяшкой с железным крюком.
Мы с Жанной синхронно попятились, но одноглазый вместо того, чтобы поднять крик, вдруг расплылся в щербатой ухмылке:
— Лопни моя селезенка, барышни! А я-то гляжу — кто это с черного хода с узлами крадется! Уж думал, конюха Валькины опять хозяйский погреб чистят!
— Ты кто такой будешь, дядя? — Жанна выставила вперед тяжелый медный подсвечник. — Только пикни — продырявлю!
— Да на кой ляд мне кричать-то, леди Сесилия! — обиженно сплюнул мужик. — Старого Брома не признали, что ль? Я ж еще у матушки вашей покойной, госпожи Элеоноры, кучером служил! Это меня леди Моргана, как барон помер, на скотный двор дрова колоть сослала, чтоб я за вас не заступался! Кухарка вчера сказывала, как вы женишков-то отвадили! Значит, в Вороний Утёс вас утром выпроваживают?
— В Вороний Утёс, Бром, — настороженно подтвердила я. — И раз уж ты служил нашей матушке, то должен знать дорогу. Поможешь нам уехать прямо сейчас, на нормальной повозке и с продуктами, пока мачеха не проснулась?
Одноглазый Бром помрачнел, перекрестился крюком, но потом решительно тряхнул седой головой:
— Страшное то место, барышни. Гиблое. Я ведь еще мальчонкой оттуда вместе с вашей матушкой бежал, когда проклятие началось… Но дочек госпожи Элеоноры одних на съедение нечисти не отпущу! Сейчас кладовую хозяйскую потрясем, запрягу пару битюгов в крытый фургон — и поминай как звали!
За полчаса мы погрузили в фургон мешки с мукой, крупой, солью, бочонок солонины, инструменты из сарая, а Жанна, разумеется, не смогла пройти мимо винного погреба и выкатила оттуда два бочонка крепкого виноградного спирта и мешок солода. Когда мы наконец выкатились за ворота поместья, я думала, что самое трудное позади. Как же я ошибалась!
***
Если первые два часа пути мы с Разгуляевой еще пытались держаться достойно, то кполудню, когда фургон свернул с укатанного тракта на разбитую лесную колею и нас начало швырять по ухабам, как горох в погремушке, старая "родственная" любовь вспыхнула с новой силой.
— Подвинься, корова рыжая! — шипела Жанна, пихая меня острым локтем в бок, когда колесо в очередной раз угодило в колдобину. — Ты на моей половине развалилась! И убери от моего лица свой дурацкий ларец со склянками, он мне сейчас скулу расшибет!
— Сама ты корова, пивная бочка в миниатюре! — в долгу не осталась я, отпихивая ее ногу в грязном башмаке от своего плаща. — Если бы кое-кто не загрузил половину фургона вонючим спиртом и солодом, мы бы ехали как белые люди, а не сидели друг у друга на головах! Зачем тебе солод в проклятом замке, алкоголичка?!
— Закрой свой рот, плесень лабораторная! — взвизгнула бывшая золовка. — В любой непонятной ситуации спирт — это твердая валюта! Это ты у нас привыкла на окладе в белом халатике сидеть, а я предприниматель! Мне стартовый капитал нужен!
— Тише вы, барышни, христа ради! — глухо окликнул нас с козел Бром, оборачиваясь с каким-то затравленным лицом. — Не кричите тут… Болота Черные начались. Лихо разбудите!
Мы замолчали и высунули носы из-под брезентового полога. Картина снаружи открывалась такая, что всякая охота ругаться пропала сама собой. Солнце скрылось за низкими свинцовыми тучами. По обе стороны узкой каменной гати раскинулись мрачные, бесконечные торфяники. Из черной маслянистой воды торчали корявые мертвые деревья, окутанные густым белесым туманом, а над кочками висела давящая, мертвая тишина — ни птичьего крика, ни всплеска лягушки.
— Бром, — уже совсем другим, тихим голосом спросила Жанна, зябко кутаясь в меховой плащ. — А чего там вообще случилось-то, в этом Вороньем Утёсе?
Старый кучер натянул вожжи, придерживая храпящих лошадей, которые явно нервничали, косясь лиловыми глазами на болотный туман.
— Да кто ж его ведает, леди Сесилия, — глухо отозвался Бром. — Дед ваш, старый граф Августин, человек был скрытный, все в подземельях своих пропадал, у горячих подземных ключей. А замок он устроил диковинно: пустил ту горячую воду из скалы по трубам внутри каменных стен, чтоб зимой как летом в покоях тепло стояло. Жили мы богато, пивоварня своя в подвале гудела… А потом нашли старого графа утром в лаборатории мертвым. Схоронили его на погосте у скалы. Полгода тихо жили, а в одну зимнюю ночь началось такое, что у меня до сих пор волос на затылке дыбом встает, как вспомню!
— Что началось-то? — у меня внутри неприятно похолодело.
— Спать все легли, — Бром перекрестился крюком. — А к полуночи проснулись оттого, что в комнатах жарища стоит, как в преисподней, дышать нечем, воздух сладкий да тяжелый… И полезли прямо из стен да из темных углов мертвецы синие да твари косматые! И голос по всему замку гремит, чисто труба иерихонская! Кухарка от страху с лестницы убилась, конюший в окно со второго этажа сиганул, ноги переломал! Я матушку вашу, тогда еще девчонку десятилетнюю, в одеяло завернул — она криком кричит, ручонками от пустоты отмахивается, ей тоже черти мерещатся! Бросили мы всё как было — и серебро на столах, и скотину, в чем были в сани попрыгали и гнали до самого города без оглядки!
— Погоди… — я нахмурилась. — То есть горячие источники в стенах так и остались открытыми на пятьдесят лет?!
— А кто ж туда полезет их закрывать, леди Дафна?! — горько усмехнулся старик. — Пару раз смельчаки да воры за добром графским совались. Говорили — замок стоит посреди снегов теплый, будто живой, окна запотевшие… Да только кто внутри до темноты задерживался — выскакивал оттуда седой да безумный, а двое так и вовсе в тех стенах сгинули! Глядите… Вон он, Вороний Утёс!
Мы подняли глаза.
На вершине черной базальтовой скалы, круто обрывающейся в торфяное озеро, высилась мрачная громада замка с зубчатыми башнями.
На улице стоял промозглый октябрьский холод, изо рта у лошадей валил пар. Но стоило нашему фургону въехать через покосившиеся кованые ворота во внутренний двор, как я заметила нечто совершенно жуткое.
Вокруг замка на траве лежал первый осенний иней. А вот сами каменные стены цитадели были абсолютно сухими, без единой льдинки, и от них явственно поднималось вверх едва заметное марево, как от нагретого утюга. Узкие стрельчатые окна на всех трех этажах были густо запотевшими изнутри, словно в замке прямо сейчас топили десятки печей и жили сотни людей!
— Мамочки… — прошептала Жанна, вылезая из фургона и с опаской глядя на мутные, плачущие конденсатом окна второго этажа. — Слышь, Инга… Чего-то мне эта бесплатная коммуналка уже не так сильно нравится. Такое чувство, будто за этими стеклами кто-то стоит и на нас пялится!
Мне и самой было жутко не по себе. Одно дело — рассуждать о науке и материализме днем в дороге, и совсем другое — стоять на пороге огромного, мертвого замка, который пятьдесят лет отапливает сам себя посреди безлюдных болот.
Бром достал из-за пояса топор, подошел к массивным дубовым дверям главного входа и с силой потянул на себя железное кольцо. Дверь не была заперта — тогда, полвека назад, убегавшие в панике люди даже не подумали закрыть ее на засов.
Из распахнутого проема на нас пахнуло густым, влажным теплом, как из парной бани, смешанным с запахом вековой пыли, старого воска и чего-то странного — терпкого, чуть сладковатого, отдаленно напоминающего прелые яблоки и миндаль.
— Господи благослови… — пробормотал побледневший Бром, переступая порог первым и высоко поднимая зажженный фонарь.
Мы с Жанной, не сговариваясь, вцепились друг другу в локти и шагнули следом.
Огромный рыцарский зал тонул в полумраке. И здесь действительно сохранились следы того далекого панического бегства: на длинном дубовом столе стояли почерневшие от времени серебряные кубки и тарелки с давно истлевшими остатками пищи, превратившимися в серый прах; два высоких стула валялись на боку, а на каменном полу у лестницы лежала оброненная кем-то хрустальная туфелька и разбитый канделябр.
Приложив ладонь к каменной колонне, я убедилась, что кладка ощутимо теплая — градусов сорок, не меньше. Вода из подземных источников продолжала исправно циркулировать внутри стен.
— Бр-р-р, склеп с подогревом! — передернула плечами Разгуляева, но тут же попыталась вернуть себе обычный боевой тон: — Ладно, чего встали, как две статуи в парке Культуры?! Живым — живое! Сейчас окна настежь распахнем, сквозняком эту духоту продуем, пыль смахнем — и заживем! Бром, заноси сундуки, только далеко не уходи!
Первым делом мы распахнули тяжелые створки окон в малом зале и в угловой спальне на втором этаже, которую выбрали для ночлега. В помещение ворвался ледяной воздух, разгоняя затхлую, сладковатую духоту.
При свете серых сумерек и горящих свечей, страх немного отступил. Мы вымели мусор, застелили широкую кровать чистым бельем из матушкиных сундуков, перекусили на скорую руку хлебом с солониной прямо в спальне (идти на старую кухню в глубине замка никто из нас троих не решился) и начали устраиваться на ночлег. Бром категорически отказался спать один внизу и постелил себе тулуп прямо на полу в нашей комнате, у порога, положив рядом топор.
— И правильно, Бромушка, — одобрила Жанна, забираясь с ногами под одеяло рядом со мной. — В тесноте, да не в обиде! Инга, ты чего там опять в своей тетрадке ковыряешься? Туши свечку, глаза слипаются!
— Не нравится мне этот сладковатый запах в воздухе, — задумчиво пробормотала я, листая травник покойной баронессы Элеоноры. — Даже при открытой фрамуге он откуда-то тянет. Вот смотри, из той узорчатой латунной решетки под потолком — это явно отдушина системы отопления…
Договорить я не успела.
Настенные часы в коридоре, которые каким-то непостижимым образом вдруг сами собой пошли, гулко и дребезжаще пробили двенадцать раз.
И с последним ударом маятника пламя нашей свечи на прикроватном столике вдруг вытянулось в длинную зеленоватую иглу и погасло, хотя ветра в комнате не было.
В наступившей темноте из-за закрытой дубовой двери спальни донесся отчетливый, тяжелый шаркающий шаг.
Затем еще один. И еще.
Кто-то медленно шел по каменному коридору второго этажа прямо к нашей двери, волоча за собой что-то железное и гремящее.
Мы с Жанной под одеялом вцепились друг в друга так, что у меня хрустнули ребра.
Вся наша дневная бравада слетела в одно мгновение. Одно дело — воевать с толстой мачехой и выжившим из ума судьей, и совсем другое — слышать, как в заброшенном пятьдесят лет назад замке за дверью шастает какая-то неведомая тварь!
Бром у порога шумно всхрапнул, просыпаясь, и в темноте глухо стукнуло топорище об пол.
— Кто тут?! — сипло крикнул старик, поднимаясь на ноги. — Не подходи, зарублю!
Шаги за дверью стихли. На секунду воцарилась мертвая тишина. А потом массивная дубовая ручка двери начала медленно, со скрипом опускаться вниз.
— Мы ж ее на засов закрыли… — одними губами прошептала побелевшая Жанна, нащупывая на тумбочке тяжелый серебряный подсвечник.
Дверь не открылась — засов выдержал. Но прямо сквозь толстые дубовые доски, словно дым, в комнату начало просачиваться мутное, фосфоресцирующее зеленоватое пятно. Оно клубилось, росло под самым потолком, принимая очертания высокой сгорбленной фигуры в длинном балахоне с капюшоном. Из-под капюшона на нас уставились два пустых, горящих холодным призрачным огнем провала, а костлявая полупрозрачная рука потянулась прямо к нашей кровати.
— Вон… — прошелестел по комнате ледяной, многоголосый шепот, от которого у меня волосы на голове зашевелились. — Про-о-очь из моего до-о-ома… Сги-и-иньте…
— А-а-а! Свят-свят, изыди, окаянный! — заорал Бром и с размаху швырнул в светящуюся фигуру свой тяжелый сапог.
Сапог со свистом пролетел сквозь грудь призрака, не причинив тому ни малейшего вреда, и с грохотом врезался в стену.
Зато мы с Разгуляевой заорали в два голоса, как потерпевшие. Жанна, забыв про все приличия, запустила в привидение серебряным подсвечником, я следом метнула подушку, после чего мы обе скатились с кровати, подхватили полуобморочного Брома, отодвинули засов и с дикими воплями вылетели из спальни в темный коридор!
Мы неслись вниз по широкой каменной лестнице, не разбирая дороги в темноте, путаясь в длинных ночных сорочках и накинутых поверх плащах, а позади нас под сводами замка гремел жуткий, раскатистый хохот, и сами собой с грохотом захлопывались все двери!
Ворвавшись в рыцарский зал на первом этаже, мы едва не сбили друг друга с ног у выходных дверей, когда снаружи, со двора, в дубовые створки вдруг заколотили чем-то тяжелым с такой силой, что зазвенели железные петли!
— Мама родная, они и снаружи лезут! — взвизгнула Жанна, прижимаясь спиной к моей спине. — Окружили, ироды загробные! Инга, хватай алебарду со стены, живыми мы этим упырям не сдадимся!
— Открывайте именем короля и Тайной канцелярии! — пророкотал из-за входной двери мощный, вполне себе живой и до ужаса начальственный мужской бас. — Выходите без оружия, замок оцеплен!
Мы втроем замерли посреди темного зала, тяжело дыша и тараща глаза на входную дверь. Наверху, на лестнице, призрачное свечение мгновенно погасло, и в замке снова воцарилась гробовая тишина.
— Слышь, профессор… — переведя дух, хрипло прошептала Жанна и опустила ржавую алебарду, которую уже успела сдернуть с рыцарского доспеха. — По-моему, к нам полиция приехала. И знаешь что? Я им сейчас рада. Открывай давай, Бром, пусть они сами с этим домовым разбираются!
Бром, мелко крестясь своим железным крюком и косясь единственным глазом натемную лестницу, с кряхтением отодвинул тяжелый ржавый засов входной двери.
Дубовые створки со скрипом распахнулись, и в полутемный рыцарский зал вместе склубами сырого болотного тумана шагнули двое мужчин в длинных походных плащах свысокими воротниками. За их спинами во дворе маячили еще с полдюжины конных гвардейцев с зажженными факелами и взведенными мушкетами.
В неверном свете огня мы с Жанной уставились на ночных гостей, а они — на нас. И еще неизвестно, кто из нас в эту секунду испытал больший культурный шок.
Мы стояли посреди зала босиком (впрочем, Бром вообще был в одном сапоге, второй так и остался лежать наверху после неравного боя с привидением), в длинных белых ночных сорочках до пят, поверх которых были наспех наброшены плащи, и со взъерошенными после спринтерского забега волосами. При этом Жанна судорожно сжимала в тоненьких ручках двуручную ржавую алебарду, которая была в полтора раза выше нее самой, а я держала наперевес медный таз для умывания, машинально прихваченный по дороге с тумбы в коридоре.
Зато незваные визитеры выглядели так, словно только что сошли со страниц рыцарского романа.
Тот, что стоял впереди, был высок, широкоплеч и мрачен, как осенняя туча над торфяником. Черные как смоль волосы до плеч, резкие скулы, темная щетина и тяжелый, прожигающий насквозь взгляд карих глаз. На груди его кожаного камзола тускло поблескивал серебряный знак в виде крылатого меча. Второй мужчина — статный блондин с правильными аристократичными чертами лица, внимательными серыми глазами и в добротном офицерском мундире — держал ладонь на эфесе шпаги и рассматривал наш живописный табор с нескрываемым изумлением.
— Инга… — сдавленным шепотом выдохнула Разгуляева, моментально забыв про недавний ужас и поправляя свободной рукой кружевной ворот ночной рубашки. — Ты только глянь, какие породистые экземпляры у нас на болотах водятся… Тот черненький — ну вылитый мой бывший поставщик хмеля из Баварии, только в три раза шире в плечах и без пивного брюха!
— Уймись, Сесилия, — так же тихо шикнула я на бывшую золовку, хотя про себя не могла не отметить, что блондин в мундире тоже был весьма хорош собой. — Сейчас эти экземпляры нас в кандалы закуют, если мы не выясним, какого рожна им от нас понадобилось среди ночи.
Черноволосый командор медленно окинул нас ледяным взглядом с головы до босых пяток, задержавшись на алебарде в руках субтильной блондинки, и процедил низким рокочущим басом:
— Кто такие? Что за балаган в заброшенном замке?
— Это у вас балаган, гражданин начальник! — тут же завелась Жанна, со звонким стуком опуская древко алебарды на каменные плиты. — Явились в час ночи без приглашения, в двери казенным имуществом ломятся, одиноких сирот до икоты пугают! Вы вообще кто такие будете, чтобы в чужом доме допросы устраивать?! Мы, между прочим, законные хозяйки Вороньего Утёса — барышни Дафна и Сесилия Крейг! У нас и бумага с печатью имеется!
Блондин в мундире удивленно приподнял светлую бровь и повернулся к своему мрачному спутнику:
— Маркус, а ведь и правда… Сегодня утром, перед самым нашим выездом из города, мне докладывали, что у судьи Голдсмита вышел какой-то дикий скандал на смотринах в доме вдовы барона Крейга. Судья кричал на весь магистрат, что девицы буйнопомешанные, отказался от брака, и по завещанию отца сестер выслали сюда, в Вороний Утёс. Правда, никто не верил, что две юные леди действительно решатся заночевать в проклятом замке.
— Буйнопомешанные, говоришь? — черноволосый Маркус криво усмехнулся, переводя взгляд с воинственно нахохлившейся Жанны на мой медный таз. — Что ж, охотно верю. Вид у барышень весьма… красноречивый. И от кого же вы тут оборонялись с холодным оружием и банной утварью, леди?
— От жильца сверху! — буркнула Разгуляева, демонстративно пряча босые ступни под подол сорочки. — У вас тут, между прочим, на втором этаже какая-то зеленая пакость в балахоне без прописки шастает! Прямо сквозь закрытую дверь в спальню вперлась и руки к кровати тянет! Взяли бы да проверили по своей полицейской линии, вместо того чтобы на беззащитных девушек глазами сверкать!
— Истинный крест, ваша светлость, барышни чистую правду говорят! — запричитал Бром, выступая вперед и указывая крюком на темную галерею второго этажа. — Своими глазами видал окаянного! Светится весь, как гнилушка болотная, глазищи пустые, и шипит замогильным голосом: «Вон из моего дома!» Я в него сапогом пустил, так сапог сквозь пузо ему пролетел и об стенку стукнулся! Нечистая сила тут, господа офицеры! Проклятое место!
Мужчины переглянулись. И по их скептическим, снисходительным ухмылкам я сразу поняла: ни в каких призраков эти двое не верят от слова совсем, а нас считают просто паникершами.
— Понятно, — сухо резюмировал черноволосый. — Позвольте представиться, леди. Лорд Маркус Дрейк, старший дознаватель Королевской Тайной канцелярии. А это мой помощник, капитан Себастьян Вейн. На Черных Болотах сегодня опустился такой густой туман, что наш отряд сбился с гати, а лошади едва не увязли в трясине. Мы заметили огонек свечи в окнах Вороньего Утёса и решили переждать непогоду до рассвета под крышей, полагая, что в нем прячутся контрабандисты.
— То есть вы к нам просто погреться зашли? — уточнила я, наконец-то опуская свой злополучный таз на край дубового стола. — А кричали «замок оцеплен» исключительно для острастки?
— В этих краях по ночам шастают болотные разбойники, леди Дафна, — мягко улыбнулся мне капитан Себастьян Вейн, снимая треуголку и отвешивая безупречный поклон. — Прошу прощения, если напугали вас. Но раз уж вы здесь одни с пожилым слугой, а наверху вам мерещатся… кхм… привидения, позвольте нам с лордом Дрейком подняться наверх и осмотреть ваши покои. Уверяю вас, стальная шпага отлично помогает от любых ночных кошмаров.
— Нам не мерещилось! — холодно отрезала я. Меня до глубины души возмущал этот покровительственный тон, каким обычно разговаривают с капризными детьми. — Но если вам так угодно убедиться лично — прошу.
— Мы идем с вами! — тут же заявила Жанна, сильнее кутаясь в плащ. — Там наверху наши теплые платья и второй сапог Брома остались! Да и посмотреть охота, какие у вас обоих будут физиономии, когда этот зеленый хмырь снова из стенки вылезет!
***
Бром наотрез отказался подниматься на второй этаж даже под охраной королевских дознавателей. Он остался в рыцарском зале вместе с гвардейцами Дрейка, которые завели во двор лошадей, прикрыли тяжелые входные двери и уже принялись разводить огонь в огромном камине из припасенного нами сухостоя.
Мы же вчетвером — впереди Дрейк и Вейн с горящими факелами и обнаженными шпагами, а следом мы с Жанной, шлепая босыми пятками по теплым каменным ступеням, — двинулись наверх.
— Однако у вас тут весьма своеобразно, — вполголоса заметил капитан Вейн, когда мы поднялись в галерею второго этажа. — Замок стоял заброшенным полвека, печи не топятся, а внутри жарко и душно, как в парной. И запах какой-то тяжелый, сладковатый.
— Кучер рассказал нам по дороге, что наш покойный дед провел внутри стен трубы от подземных горячих ключей, — сухо пояснила я, не собираясь делиться с этим скептиком своими подозрениями насчет странного налета на вентиляционных решетках. Пусть сами думают, раз такие умные!
— Вон та дверь в углу — наша спальня! — Жанна ткнула пальцем вперед, благоразумно держась за широкой спиной лорда Дрейка. — Только осторожнее, начальник, оно прямо сквозь доски просачивается!
Маркус Дрейк без малейшего колебания подошел к распахнутой двери нашей комнаты, из которой мы пятнадцать минут назад вылетели пулей, и шагнул внутрь, высоко подняв факел. Мы с капитаном Вейном и Жанной осторожно заглянули следом.
В спальне царила абсолютная, невозмутимая тишина. Через открытую фрамугу тянуло свежим ночным сквозняком. На кровати сбитым комом лежали одеяла, на прикроватном столике покоился раскрытый матушкин травник, который я читала перед тем, как погасла свеча, на ковре валялся серебряный подсвечник, а у дальней стены сиротливо стоял тяжелый кожаный сапог Брома.
Никакого зеленого свечения. Никаких фигур в балахонах. Лорд Дрейк медленно обошел комнату, заглянул за тяжелые портьеры, проверил узкий простенок за кроватью, постучал эфесом шпаги по каменной кладке, проверяя наличие потайных дверей, а затем поднял с пола сапог Брома и с откровенной насмешкой повернулся к нам:
— Что ж, леди. Стены сплошные, потайных ходов нет, под кроватью никто не прячется. Ваш ужасный призрак испарился без следа, оставив в залог только кучерскую обувь.
— Ты что, издеваешься, Ирод чернобровый?! — вспыхнула Жанна так, что ее щеки стали пунцовыми. — Думаешь, мы с сестрой и старым кучером сговорились и от скуки решили в полночь кросс в ночнушках по лестницам побегать?! Он стоял вот на этом самом месте! Светился зеленым и выл!
— Леди Сесилия, прошу вас, не волнуйтесь так, — примирительно произнес капитан Вейн, хотя в его серых глазах тоже плясали веселые чертики. — Никто не обвиняет вас в обмане. Но подумайте сами: вы устали с дороги, перенервничали из-за скандала с женихами, наслушались от старого кучера страшных баек про Вороний Утёс, да еще и в комнатах такая духота. Вот одной из вас в темноте спросонья и привиделась тень от луны или плаща, вы закричали, а остальным со страху померещилось то же самое. Женское воображение в темноте и не такие шутки выкидывает.
Я стояла посреди комнаты, слушала эту гладкую, снисходительную мужскую речь, и внутри меня все клокотало от возмущения. «Тень от плаща»?! «Женское воображение»?!
Мне самой до чертиков хотелось понять, что за чертовщина творится в этом замке!
Сладковатый запах из отдушины и странный бурый налет в трубах явно имели вполне материальную, биологическую природу — недаром я весь вечер листала матушкин травник, пытаясь найти в местной флоре хоть что-то похожее на этот термофильный грибок или плесень. Но вот зеленая полупрозрачная тварь, которую мы видели втроем при открытом окне, в законы биологии никак не укладывалась!
Однако спорить сейчас с этими двумя напыщенными индюками в мундирах было бесполезно — они уже повесили на нас ярлык «взбалмошных провинциалок с расшатанными нервами».
— Знаете что, господа офицеры, — ледяным тоном произнесла я, подходя к прикроватному столику, захлопывая матушкин травник и прижимая его к груди. — Оставайтесь при своем драгоценном мнении. Главное, что вы выполнили свой рыцарский долг и героически победили пустую комнату. А теперь потрудитесь выйти за дверь и подождать в коридоре пять минут, пока мы с сестрой снимем ночное белье и оденемся.
— Или Королевская канцелярия и за процессом одевания присматривать собирается, чтоб нам корсеты не померещились? — язвительно добавила Разгуляева, уперев руки в бока.
Капитан Вейн слегка смутился, прокашлялся и первым шагнул к двери:
— Прошу прощения, леди Дафна. Разумеется, мы подождем за дверью, а потом проводим вас вниз к камину. Оставаться здесь до утра вам в любом случае не стоит — внизу с людьми спокойнее.
Лорд Дрейк задержался на пороге на секунду дольше. Его темный, тяжелый взгляд скользнул по вздернутому носику Жанны, по ее босым ногам, выглядывающим из-под подола сорочки, и уголок его губ дрогнул в ироничной усмешке:
— Одевайтесь, леди Сесилия. И не забудьте обуться, а то если вам внизу снова приснятся кошмары, бегать босиком по холодным камням вредно для здоровья.
Тяжелая дубовая дверь за ними плотно закрылась.
— Ну каков гусь, а?! — зашипела Жанна, сбрасывая с плеч плащ и хватая со стула темно-зеленое шерстяное платье. — «Кошмары приснятся»! «Женское воображение»! Да чтоб ему самому этот дед зеленый ночью в штаны залез, павлин столичный! Инга, ты слышала, как они над нами потешались?!
— Слышала, Жанна, — задумчиво ответила я, застегивая свое платье и бросая взгляд на темную вентиляционную решетку под потолком, откуда по-прежнему едва ощутимо тянуло тем странным миндально-яблочным душком. — И знаешь что? Пусть потешаются. Утром эти красавцы уедут по своим делам, а мы с тобой сами, без всяких сопливых скептиков, разберемся — и что за дрянь растет в этих трубах, и кто тут по ночам сквозь двери шастает! Забирай сапог Брома, пошли вниз!
В старой замковой кухне за полвека запустения время основательно похозяйничало: деревянные столы рассохлись и покрылись глубокими трещинами, забытые в углах кадки рассыпались в труху и плесень, и только каменной кладке двух огромных очагов да тяжелым медным котлам на крючьях ничего не сделалось.
Зато в холодной топке малой печи обнаружилось именно то, что мне было нужно — целая горка старого, но отлично сохранившегося березового угля и сухой древесной золы.
Приготовления заняли у нас от силы десять минут. Я растолкла печной уголь камнем на чистой доске в мелкую крошку, рассыпала его ровным слоем по трем сложенным вчетверо льняным полотенцам, сбрызнула водой из кожаного бурдюка и свернула плотными валиками. Когда мы привязали эти самодельные угольные респираторы к нижней части лица, оставив снаружи только глаза, наша троица стала выглядеть как шайка налетчиков с большой дороги.
— Красота — страшная сила! — глухо прогудела сквозь угольную повязку Жанна, поправляя узел на затылке и вооружаясь кованой кочергой. — Дышится легко, только нос чешется! Бром, веди давай и не трясись, как студень! А ты, Инга, зачем с собой корзинку с припасами прешь? Мы ж не на пикник идем!
— Внизу за пятьдесят лет в сырости наверняка всё сгнило в труху, — резонно ответила я, укладывая в плетеную корзинку глиняный горшочек с каменной солью, пузатый кувшин с кислым яблочным уксусом из мачехиных запасов, штоф темного дутого стекла с Жанниным виноградным спиртом и несколько пустых глиняных плошек. Туда же я ссыпала горсть серой печной золы. — Если мы найдем там какую-нибудь заразу, мне понадобятся средства для проверки.
В самой кухне было ощутимо теплее, чем в рыцарском зале, а каменные плиты под ногами казались совсем нагретыми — подземный источник явно бил где-то прямо под нами.
— Вон там, за большой печью, леди, — глухо буркнул из-под повязки Бром, указывая крюком на низкую сводчатую арку с полусгнившей, перекошенной дубовой дверью. — Отсель ступени прямо в сводчатый подвал ведут, где из скалы горячий ключ бьет и где у старого графа пивоварня стояла.
Бром поддел ломом проржавевшую петлю, трухлявая дверь с глухим треском рухнула внутрь, подняв тучу пыли, и из темного проема нам в лицо пахнуло густым, влажным жаром.
Влажная ткань с толченым углем сработала безупречно: воздух проходил сквозь фильтр чистым и мягким, и лишь где-то на самом краю обоняния я уловила слабый отголосок того самого приторного духа прелых яблок. Без угольных повязок в этой концентрации газа мы бы не протянули и пяти минут!
— Повязки не снимать, прижимать к носу плотно! — скомандовала я, перехватывая поудобнее фонарь и корзинку. — Идем осторожно, ступени скользкие!
Каменная лестница, вырубленная прямо в скальной породе, вела круто вниз.
Спустившись, мы оказались под сводами просторного подземного зала. Все деревянные предметы, которые когда-то находились здесь — старые стеллажи, бродильные кадки, бочки и столы, — за пятьдесят лет в этой жаркой сырости превратились в бесформенные кучи черной гнили. Зато в правой части подземелья гордо возвышались три вмурованных в камень огромных сусловарочных чана из толстой кованой меди, покрытых благородной зеленой патиной. Вечному металлу полвека простоя не причинили ни малейшего вреда.
Но наше главное внимание привлекло сооружение в центре пещеры.
Инженерной мысли нашего покойного деда можно было аплодировать стоя. Никаких хрупких железных труб, которые проржавели бы и лопнули за несколько лет, здесь не было. Природный гейзер бил из расщелины прямо в массивный закрытый резервуар, сложенный из тесаных гранитных плит на свинцовом растворе, с тяжелой откидной медной крышкой сверху. Из этого резервуара под естественным подземным давлением источника кипяток поднимался вверх по толстостенным трубам из обожженной каменной глины, уходящим прямо в толщу стен замка! Проходя по этажам, остывшая вода по таким же вечным гончарным трубам возвращалась самотеком вниз и с журчанием сливалась по каменному желобу в расщелину у дальней стены, уходя в болото.
Такая система, основанная на природном напоре гейзера и обожженной керамике, могла работать без поломок хоть триста лет!
Мы подошли к гранитному резервуару и подняли фонари.
Стыки толстых глиняных труб у самого свода, края медной крышки резервуара и решетка сливного желоба были густо залеплены толстыми, бугристыми наростами буро-рыжего цвета, похожими на студенистые кораллы. Вся эта грибница проросла внутрь глиняных труб и питалась горячей водой, а сквозь микротрещины в стыках и через вентиляционные шахты вдоль труб гнала наверх, в жилые комнаты, те самые зеленоватые облачка спор!
— Мать моя женщина… — глухо выдавила Жанна, разглядывая облепленные бурой дрянью глиняные трубы. — Так вот что у нас в стенах поселилось! Эта ж зараза прямо внутри водяных труб живет, греется на дармовом кипяточке и травит спорами весь дом через отдушин
— Именно! — я поставила корзинку на каменный выступ подальше от резервуара. — Гончарные трубы внутри шершавые, с пористыми стенками — для водного мицелия это идеальный инкубатор! Пока дед был жив, он явно периодически открывал вон тот медный люк на резервуаре и засыпал туда что-то для промывки труб. А без чистки за пятьдесят лет грибница забила всю систему!
— И как же мы ее оттуда выкурим, профессор?! — практично спросила Разгуляева, опираясь на кочергу. — Трубы-то в стены замурованы, ершиком не залезешь!
— А нам и не нужен ершик, — я внимательно осмотрела гранитный резервуар. — Смотри, как все просто устроено: перед резервуаром в каменном пазу ходит толстая бронзовая плита на цепи — это заслонка. Если ее опустить, приток воды из гейзера на время пойдет по обводному каналу сразу в слив. В это время можно открыть медный люк резервуара, заложить туда реагент, закрыть люк и снова поднять заслонку! Горячий источник под собственным напором погонит наш раствор по всем глиняным трубам до самого верхнего этажа и вымоет всю дохлую грибницу через обратный сток прямо в болото! Дело за малым — выяснить, что именно убьет этот грибок наверняка, не повредив глину и медь!
Я достала из корзинки четыре пустые глиняные плошки, взяла у Брома железный лом и его концом осторожно соскребла со стыка трубы четыре одинаковых кусочка бурого студенистого нароста, разложив их по емкостям.
Бром и Жанна замерли у меня за спиной, с опаской глядя на упругие бурые комки.
В первую плошку я плеснула уксуса из глиняного кувшина. Бурый комок тут же радостно зашипел, набух и выпустил струйку зеленоватого дыма.
— Уксус отпадает, — констатировала я. — Кислая среда для него как удобрение.
Во вторую плошку я насыпала печной золы, разбавив горячей водой из сливного желоба. Грибок покрылся плотной защитной слизью, но погибать явно не собирался — слабая щелочь ему была нипочем.
В третью я плеснула из темного штофа крепкого виноградного спирта. Грибок съежился и побелел сверху, но стоило мне ткнуть его кончиком лома, как внутри он оказался все таким же упругим и живым — да и в кипящей воде спирт бы просто мгновенно испарился, не дойдя до верхних труб.
Оставалась четвертая плошка — и обычная серая каменная соль крупного помола из нашего горшочка. Я засыпала кусочек мицелия густой горстью соли и добавила немного горячей воды, создав крутой рассол.
Произошло то, на что я втайне и надеялась: бурый нарост вдруг судорожно сжался, почернел, из него хлынула мутная жидкость, и меньше чем за минуту упругая грибная ткань буквально растворилась, превратившись в жидкую черную грязь без малейшего запаха!
— Есть! — я победно выпрямилась. — Обычный крутой соляной рассол! Клетки этого пресноводного грибка не выдерживают осмотического удара солью — вода из них мгновенно вытягивается, и грибница полностью разрушается, превращаясь в жидкую взвесь, которая легко вымоется током воды и не забьет трубы!
— Да ладно?! Обычная соль?! — восхищенно выдохнула Жанна. — То есть мой драгоценный спирт остается при мне, а мы сейчас просто бухнем в этот котел два мешка соли из мачехиной кладовки — и прощай, пятидесятилетнее проклятие?! Инга Борисовна, да ты просто гений водоканала! Бром! Чего стоишь, рот разинул?! Бегом наверх к фургону, тащи оба мешка соли сюда!
Одноглазый кучер, увидев собственными глазами, как страшная болотная нечисть в плошке растаяла от обычной кухонной соли, перекрестился крюком с таким облегчением, словно с него сняли смертный приговор, и рысью кинулся вверх по лестнице за мешками.
Мы же с Жанной вдвоем взялись за тяжелую бронзовую цепь на вороте и, навалившись всем весом, со скрежетом опустили заслонку, перенаправив бьющий из скалы кипяток в обходной желоб. Давление в резервуаре упало, и мы с помощью лома откинули тяжелую медную крышку люка.
Вскоре сверху, тяжело пыхтя, спустился Бром с первым пудовым мешком соли на плече, а через десять минут притащил и второй.
Мы вспороли грубую мешковину ножом и высыпали в бурлящее чрево гранитного резервуара оба мешка соли, перемешав ее длинным железным ломом до состояния густого рапного рассола.
И вот когда Бром с Жанной уже захлопывали медную крышку люка и закрепляли засов, чтобы снова пустить напор горячей воды в трубы, я вдруг заметила в темном углу за третьим сусловарочным чаном какое-то странное движение.
Мне показалось, что в клубах пара промелькнул край длинного темного балахона, а прямо над гулом подземного ручья прошелестел тихий, едва различимый старческий вздох облегчения:
— Додумалась-таки, рыженькая… Ну, слава создателю…
Я резко вскинула фонарь, освещая угол за медным чаном.
Пусто. Никого, кроме зеленоватых от времени медных боков котла да вековой паутины на каменных сводах.
— Ты чего там опять застыла, Инга?! — окликнула меня Жанна, наваливаясь вместе с Бромом на цепь заслонки. — Помогай давай! Сейчас как вдарим рассолом по бездорожью — ни одной поганки в стенах не останется!
Я тряхнула головой, списывая странный шепот на шум воды в ушах, и бросилась помогать им поднимать заслонку.
Бронзовая плита со скрежетом пошла вверх. Мощный поток крутого кипятка из гейзера с ревом ворвался в резервуар, подхватил концентрированный соляной рассол и под давлением погнал его вверх по глиняным трубам замка.
Через пять минут из обратной сливной трубы, ведущей в болото, вместо прозрачной воды с бульканьем и хлюпаньем хлынул густой, черный как деготь поток растворившейся мертвой грибницы!
Черная жижа хлестала из сливного желоба добрых полчаса. Мы стояли в стороне, плотно прижимая к лицам угольные повязки, и наблюдали, как пятидесятилетние залежи растворенной грибницы с бульканьем и чавканьем уносятся в болотную трясину. Бурые наросты на стыках труб прямо на наших глазах темнели, скукоживались от идущего изнутри крутого соляного кипятка и отваливались кусками.
Наконец вода в обратном стоке посветлела и снова побежала прозрачной струей.
Жанна тут же потянулась было стянуть с лица перепачканное углем полотенце, но я вовремя перехватила ее руку:
— Не вздумай снимать повязку!
— Чего еще, профессор?! — глухо возмутилась она из-под тряпки. — Мы ж всю эту пакость солью сварили!
— Грибницу в трубах мы убили, но сам воздух в этом глухом каменном мешке пятьдесят лет пропитывался эфирными спорами! — пояснила я, чувствуя, как даже сквозь забивающийся угольный фильтр начинает пробиваться въевшийся в сырые стены дух прелых яблок. — Здесь нет окон, тяга идет только наверх. Пока мы не распахнем все двери на первом этаже и не проветрим подвал сквозняком хотя бы сутки, без повязок тут за десять минут можно наловить галлюцинаций! Так что быстро осматриваем котлы — и на свежий воздух!
Разгуляева спорить не стала и деловито засеменила к трем огромным медным сусловарочным чанам, простукивая кочергой толстые зеленоватые стенки и перегонные змеевики.
— Инга, глянь сюда! — позвала она меня, и голос ее даже сквозь полотенце дрожал от восторга. — Под котлами даже дрова жечь не надо — дед подвел к ним отводной рукав прямо от кипящего гейзера! Хочешь — заслонку открывай и вари сусло на водяной бане, хочешь — пускай холодную воду по змеевику и охлаждай затор! Только бочки новые заказать да медь песком отдраить!
Я подошла к крайнему, самому большому чану, стоявшему в дальнем углу грота.
— Вот тут его, барышни, пятьдесят лет назад неживым и нашли, — глухо произнес из-под повязки Бром, указывая крюком на каменные плиты у котла. — Утром пивовар его подручный спустился затор проверять, а старый граф лежит лицом вниз, уже холодный, и кубок его серебряный рядом валяется. Лекарь из города тогда приехал, поглядел и сказал: мол, сердце у старика от духоты подземной остановилось…
— От духоты, говоришь? — я нахмурилась, поднимая фонарь и осматривая каменную нишу за чаном, где стоял массивный гранитный стол — явно рабочее место самого хозяина.
Все деревянные полки над столом давно сгнили и обрушились вниз вместе с глиняными горшками, превратившись в труху и черепки. Но в самом углу гранитной столешницы было выдолблено круглое углубление-ступка, прикрытое сверху тяжелой каменной плиткой.
Я сдвинула плитку в сторону и посветила внутрь фонарем.
На дне сухой гранитной выемки лежал почерневший от времени серебряный перстень-печатка с гербом в виде ворона, а под ним — горсть сухих черных семян, похожих на мелкие кофейные зерна, и осколок толстого кубкового стекла с присохшим на донышке белесым кристаллическим налетом.
Я осторожно поддела кончиком ножа крупинку белого осадка со стекла и поднесла к самым глазам.
— Сердце у него остановилось, как же… — тихо сказала я. — Эти черные зерна — семена болотного болиголова вперемешку с беленой. А белый кристаллический осадок на осколке — выпаренная соль мышьяка. Старый граф явно почувствовал неладное, вылил остатки питья из кубка и пытался проверить осадок, да только не успел — яд свалил его с ног.
У Жанны глаза над повязкой округлились, а Бром аж задохнулся от возмущения:
— Отравили?! Господина нашего, графа Августина, мышьяком извели?! Да кто ж такое злодейство сотворил?!
— Здесь становится трудно дышать, уголь в повязках уже отсырел от пара и перестает держать газ, — я быстро забрала из углубления серебряный перстень деда, сунула его в карман платья и скомандовала: — Наверх, живо! Продолжим разговор на воздухе, у меня уже виски ломит!
Но едва мы развернулись к лестнице, как пламя в обоих наших фонарях вдруг разом мигнуло и окрасилось в знакомый, холодный изумрудный цвет.
А прямо перед каменными ступенями, преграждая нам выход из подземелья, из клубов густого пара выплыла та самая полупрозрачная зеленоватая фигура старика в длинном балахоне!
Глава 17
Бром тонко, по-заячьи икнул и попятился спиной к медному чану, выставив вперед железный крюк. Мы с Жанной тоже замерли на месте, но в этот раз — при свете двух фонарей и с трезвыми, защищенными угольными фильтрами головами — визжать и кидаться обувью не стали.
Потому что призрак больше не тянул к нам костлявые руки и не завывал утробным басом.
Высокий старик скинул с головы полупрозрачный капюшон, открыв благообразное лицо с аккуратной седой бородкой, пышными усами и пронзительными глазами. Он внимательно посмотрел на мой карман, куда я только что спрятала его перстень, затем перевел взгляд на очищенные от бурых наростов глиняные трубы и хрипловатым, гулким, словно идущим из пустой бочки голосом произнес:
— Ишь ты… Додумалась-таки солью ключевик вытравить, рыженькая. И про отраву мою враз смекнула. Стало быть, не врали вы ночью тем дуболомам в мундирах — впрямь внучки мои, Элеонорины дочки?
Я стояла, вцепившись пальцами в ручку корзинки, и чувствовала, как в моей голове ведущий микробиолог Инга Борисовна падает в глубокий обморок, уступая место новой реальности, в которой существуют самые настоящие говорящие привидения.
Зато Жанна пришла в себя первой. Чуть приспустив перепачканную углем тряпку, она уперла руки в бока и звонко выдала:
— Ну конечно внучки, дедуля! А ты чего ночью в спальне концерт устроил с завываниями?! Мы из-за тебя чуть ноги на лестнице не переломали! Мог бы и вежливо представиться: мол, так и так, дед Августин, рад знакомству!
Призрак старого графа смущенно кашлянул в усы, отчего его зеленоватая борода смешно колыхнулась в воздухе:
— Так почем же я знал, чьи вы такие будете, егоза белобрысая! Вы ж как приехали — окна настежь распахнули, морок грибной вас и не взял! А я гляжу в полночь: приперлись какие-то девки с одноглазым мужиком, сундуки тащат! Ну, думаю, опять мародеры за моими котлами да добром явились, как те воры двадцать лет назад! Вот я по старой привычке страху и нагнал, чтоб убирались подобру-поздорову! Уж не серчайте на старика. А ты что же это, Бромка, малец неразумный, так постарел да без руки остался?
Одноглазый кучер при этих словах рухнул на колени прямо на мокрые камни:
— Признал! Ваша светлость, батюшка граф Августин! Прости холопа старого, что ночью в тебя сапогом кинул! Ох, дожил старый Бром — хозяина свидел!
— Ладно тебе лбом камни бить, вставай да веди девочек наверх, из подвала этого душного, пока вы тут старым дурманом не надышались, — потеплевшим голосом велел призрак и поплыл вверх по ступеням впереди нас, не касаясь камней подолом балахона. — Затворите за собой дверь в кухне да окна все отворите, пусть сквозняком остатки газа выдует. Там наверху и потолкуем!
Мы поднялись за ним в старую кухню, подперли вход в подземелье тяжелым камнем и распахнули настежь все кухонные ставни, впуская внутрь свежий осенний ветер. Здесь наконец можно было снять угольные повязки итереть перепачканные сажей носы. На дневном свету фигура деда Августина стала совсем бледной, почти прозрачной, как сигаретный дым, но голос его по-прежнему звучал вполне отчетливо.
— Значит, отравили вас, дедушка? — спросила я, выкладывая его серебряный перстень на край кухонного стола. — Вы знаете, кто подсыпал вам мышьяк с беленой?
— Лица не видал, внученька, — помрачнел призрак, зависая в тени у огромного очага, где солнечные лучи не так сильно размывали его силуэт. — Со спины меня у чана напоили, когда я вечернюю пробу эля снимал. Но то не слуга был — у слуг ума бы не хватило мышьяк с сонным корнем смешать. Искали мою «Золотую Тетрадь» — свод рецептов моего знаменитого Императорского эля и бальзама силы, что на этом самом буром ключевике варится! Да только шиш они нашли! А как помер я, грибок без соляной промывки трубы-то за полгода и забил, всех из замка выжил. А моя душа с той поры здесь на привязи держится — не пускает меня небо, пока дело мое не оживет и пока род того Иуды по заслугам не получит!
При словах «свод рецептов Императорского эля» Жанна аж подпрыгнула на месте:
— Дедушка Августин, родненький! Так тетрадка твоя цела?! Где ж она?! Мы с Дафной как раз пивоварню твою запускать собрались, у меня стаж пятнадцать лет, а она по грибам и закваскам вообще профессор!
Старый граф хитро прищурился и указал полупрозрачным пальцем на дальний угол кухни возле дымохода, заложенный старым кирпичом:
— А вон там, за третьим кирпичом снизу, ларец вощеный вмурован. Достаньте, коли руки не из задницы растут. Отныне вам владеть и рецептами, и замком! Только чужим про меня — ни гу-гу! Пусть думают, что сами до всего дошли! День-деньской мне на свету трудно держаться, пойду в стены отдохну, а как с делами управитесь да сусло первое ставить надумаете — кличьте!
И прежде чем мы успели сказать хоть слово благодарности, призрак деда Августина плавно втянулся в кирпичную кладку дымохода и исчез.
Бром, окрыленный поручением самого покойного графа, в три счета вывернул ломом указанные кирпичи у печи, и мы извлекли на свет божий залитый воском железный ларец.
Внутри действительно лежала толстая кожаная тетрадь с подробнейшими рецептами пива, медовых сбитней и целебных бальзамов (главным секретом которых оказался наш бурый подземный грибок, предварительно вымоченный сутки в соляном рассоле для удаления токсина!), а также три запечатанных сургучом глиняных кувшинчика с сухими хмелевыми заквасками.
— Мы богаты, Инга! — торжественно прошептала Жанна, прижимая тетрадь к груди. — С такими рецептами и дармовым горячим источником мы уделаем всех пивоваров этого средневековья!
Однако чтобы воплотить эти грандиозные планы в жизнь, требовалось сначала решить приземленный финансовый вопрос.
Оставив все окна и двери на первом этаже распахнутыми настежь для полного проветривания замка, мы втроем вышли во двор, умыли перепачканные углем лица у колодца и поднялись по каменным ступеням на невысокую надвратную стену, откуда открывался вид на окрестности и где гулял чистый, свежий ветер с болот.
Там, разложив на каменном парапете содержимое нашего кошеля, мы быстро подсчитали бюджет. Ста серебряных монет, выданных по завещанию отца, хватало впритык на еду на зиму, но никак не на закупку ячменного солода, хмеля, меда и новых дубовых бочек взамен сгнивших в подвале.
— Ничего, прорвемся! — не унывала Разгуляева, глядя со стены вниз на наш фургон. — У нас два бочонка чистого виноградного спирта есть и сундук с матушкиными старыми бархатными нарядами! Нарвем на болотах клюквы с брусникой да трав по дедушкиной книжке, настоим на горячей воде быстрый дамский ликер и мужской спотыкач, свезем на ближайшую ярмарку вместе с лишним тряпьем — вот и будут первые оборотные средства на солод и бочки! Бром, где тут ближайший городишко с рынком?!
— В пяти верстах за гатью слобода Торфяная стоит, — ответил кучер, опираясь на каменный зубец стены и глядя вдаль на узкую дорогу, вьющуюся среди черных торфяников. — А за ней местечко Грейстоун, там по пятницам большой торг шумит! Только…
Бром вдруг осекся, прищурил свой единственный глаз и подался вперед, напряженно всматриваясь в дальний конец каменной гати, выходящей из леса к нашему замку.
— Только что, Бром? — я тоже посмотрела с высоты стены туда, куда указывал его крюк.
По узкой насыпной дороге через болото прямо к воротам Вороньего Утёса быстрой рысью двигалась легкая двуколка, запряженная пегой кобылой, а по бокам от нее скакали двое дюжих верховых с ружьями за плечами.
— А то, барышни, что гости к нам непрошеные рысят, — угрюмо сплюнул вниз старый кучер. — И кобылу эту пегую я за версту узнаю. Это управляющий нашей соседки по уезду — вдовы барона Фалька из Грейстоуна. Уж который год эта стерва вокруг Вороньего Утёса кругами ходит, все мечтала за гроши земли здешние с лесом у вашей мачехи выкупить! Видать, пронюхали, что замок на двух беззащитных сироток отписали, и приехали в мутной воде рыбку ловить!
Subscription levels1

Внутри истории

$3.9 per month
Здесь мои книги появляются раньше, чем где-либо ещё. Подписка дает доступ ко всем публикациям.
Я выкладываю новые главы по мере написания, показываю сцены, которые ещё проходят редактуру, и иногда отдаю читателям право решать, какой путь выберет герой.
Go up