Ушедший год на исходе отмечен еще и обсуждениями в Забайкалье памятника Чингизхану, для коего присмотрено село Агинское. Поэтому и мои писательские
мысли вновь невольно обращаются к этому персонажу истории.

Но на сей раз они, мысли эти, не столь академичны, цитирования источников по латыни не будет. Просто – об одной занятной параллели.

Набираешь «смерть Чингизхана» в поисковике, и тут же выскакивает: «Версия о
смерти Чингисхана от тангутской принцессы — легенда».
Откуда, собственно, у поисковика такая уверенность?

А поисковик, подбоченясь, сыплет далее:
«упал с лошади», «сражен бубонной чумой»… Но погодим, зачем так спешить? Почему бы нам не поверить хивинскому хану-историографу, в Хиве с письменными свидетельствами было ведь побогаче, чем в Орде.

Итак, если мы договоримся не сомневаться сразу в источниках, которыми пользовался Абу-аль-Гази, то слово «принцесса» нам не пригодится, ибо речь царице, о замужней женщине, а точнее – вдове.

Маленькое государство тангутов исповедовало буддизм (что говорит о совсем ином, чем язычество, уровне сознания), имело развитую письменную культуру. Но – не устояло перед многократно превышающими силами монгол. Женщина, чье имя в истории (или – в легендах, но во времена эпические легенда и история не очень раздельны), различно варьируется, наблюдала смерть супруга, вероятно – весьма жуткую, ну и всякое там «детей выше тележного колеса не оставлять живыми», всё, как они любят. Ну а после всего этого её привели в юрту победителя. Даже помимо только что случившейся гибели мужа – женщина, читавшая «Алмазную сутру», была приведена на ложе к почитателю одушевленного огня и священных собак.     

Ну и она его ночью убила. Во сне.

А потом утопилась в Хуанхэ.

Рассказывают разное, слишком уж разное.
Перекусила сонную артерию. Спрятала в прическе лезвие. Ну или – сделала так,
чтобы сей великий воин больше не имел возможности обижать женщин, из чего и случилась изрядная кровопотеря. Думается, обилие версий и вызвано наличием столь обидной последней. Но, коль скоро осадочек оставался (версия гуляла), пошли причины, отменяющие присутствие женщины вообще: упал с лошади, заразился чумой…

Это как же должно было быть обидно, чтобы даже тема упавшего с лошади монгола и та показалась предпочтительнее?

Но перенесемся из третьего десятилетия XIII века в ещё более отдаленный от нас 453 год. (Тут всё, конечно, ещё больше задрапировано в ткань легенд). Сопоставимый с Чингизом завоеватель Аттила, разрушитель Меца, Кёльна, Реймса, Труа, Тулузы, разоритель Византийской империи, гунн, хунну, кочевник, тюрк, ещё один создатель огромной империи с ограниченным сроком годности.

И миф снова говорит о женщине. О девушке. Девочке, тоже приведенной в шатер завоевателя. Её чаще называют Ильдико, что придает повествованию странно-восточный колорит, хотя правдоподобнее звучит имя Хильдико, Маленькая Хильда. По преданию отроковицу хорошенько обыскали
перед ложем. Береженого, как говорится, Тенгри бережёт. У Хильдико ничего и не было.

Но спящего великого-превеликого полководца она всё же убила. Задушила своими льняными косами – и кровью налилось его лицо, и кровь хлынула на кошму…

И снова выплывает тема реки. Девушка бросилась в Дунай, но без намерения топиться. Она плыла, плыла сколько могла, и была спасена рыбаками.

Более популярны другие версии. Что Аттила умер от носового кровотечения, перепив. А Ильдико просто сидела рядом и рыдала,  а затем её закопали живьем в его секретной могили из трех ценных гробов. Кому-то это нравится больше.

Да, там, где Ильдико рыдает, Хильдико – казнит.

Кому-то это нравится меньше.

 Но, коль скоро эти были-небыли всё равно окутаны туманом, я ищу не точности (где ее сыскать), а символа. Символа женской битвы, самого страшного, что может наступить в войне. Когда муж казнен чудовищной казнью (у тангутки-царицы), когда перебиты братья (у готки). И девочки из бретонской деревни, в которой истребили всех мальчиков, надевают одёжку братьев и берут отцовские ружья. И молодая  улыбчивая женщина в испанском селе бесстрашно кусает
белыми зубками отравленную еду, чтобы солдаты Бонапарта без боязни кинулись набивать ею животы.

Самое отчаянное – когда слабым приходится стать сильными. Отчаянное и высокое.

Данте, кстати, определил Аттиле плавать в реках крови.

И нам тоже не нужны памятники Чингизхану.