Принцесса Финора подошла к окну и посмотрела на унылый серый пейзаж, открывающийся со второго этажа её личной резиденции. В Финорском королевстве стояла стылая осень — последние листья облетали с деревьев, ровными аллеями растущих в королевском парке. Принцесса мизинцем отодвинула шёлковую занавеску. В её прекрасных голубых глазах застыла грусть. Тоскливым взглядом она посмотрела вдаль, где за горизонтом виднелись синие вершины Эльских гор.

Ей рассказывали, что там, в горах, никто не живёт, лишь земляные барсы охотятся на круторогих горных баранов, да белоглавые орлы промышляют мелкой дичью. Доходили также вести о дворянских и купеческих семействах, поселившихся на южном склоне, но такие усадьбы можно было сосчитать по пальцам. Финора со вздохом встряхнула своими длинными светлыми волосами и предалась воспоминаниям. В детстве она вставала на табуретку, чтобы посмотреть в окно, и уже тогда синяя даль гор притягивала её.

Принцесса помнила, как с замиранием сердца наблюдала за полётом птиц в ясном небе и за беззаботной игрой ручных оленей на лужайке перед дворцом, а потом часами упрашивала маму-королеву отпустить её на прогулку. Но никто, даже короли, не могут нарушить строгих правил, установленных тысячу лет назад Великим Правителем, и по традиции все дети до совершеннолетия воспитываются в стенах помещения — дворца ли, крестьянского дома ли, но ни один ребёнок не видел ни цветов, ни животных вблизи.

Летом, особенно в солнечные дни, тяжело оставаться в доме, но все дети королевства старались справляться со своими желаниями. Принцесса чуть нахмурила брови: она уже давно не ребёнок — ей недавно исполнилось двадцать три, но совершеннолетия ждать ещё очень долго, ведь по законам королевства оно наступает в двадцатипятилетнем возрасте. До тех пор ей не суждено выйти за пределы замка, и она скорее умрёт, чем огорчит своих коронованных родителей.

И она мечтательно подняла глаза к небесам, где плыли белые облака, похожие на волшебных зверей и птиц. Одно облако ей показалось похожим на дракона, и она зябко поёжилась. Драконы давно не совершали налётов на королевство, потому что храбрые рыцари изгнали их из Финории, и нет уж среди живых ни одного человека, что видел дракона своими глазами, но извечный страх перед двухголовыми летающими ящерами столь крепко засел в людской памяти, что даже упоминание о них вызывало трепет.

Сумерки сгущались. Бледно-голубое одеяние принцессы как будто излучало свет в полутёмной комнате со сводчатым потолком. Массивная и неподъёмная мебель из красного дерева с пурпурной обивкой казалась слишком большой, не подходящей для хрупкой Финоры, а тёмно-фиолетовый, почти чёрный бархат с золотыми вензелями, тяжёлыми складками струящийся по стенам, делал обиталище девушки вдвое темнее, чем оно есть.

Насмотревшись вдаль, принцесса медленно потянула вниз плетёный шнур портьеры, и на окна с шорохом опустились синие шёлковые занавеси, ниспадая до самого пола, устланного густым, как трава, ковром, и единственным источником света осталась толстая, как бутылка вина, витая свеча в бронзовой подставке на круглой тумбе из чёрного мрамора, стоящей у изголовья кровати.

Ложе принцессы, застланное синим, в цвет портьер, покрывалом, жёсткое и узкое, как и полагается девичьему ложу, но тем не менее громоздкое, как и прочая мебель, стояло на возвышении и выглядело оттого ещё больше. Ни один из предметов мебели никогда не покидал своего места. Они нарочно сделаны такими тяжёлыми, чтобы принцесса, даже приложив усилия, не смогла их сдвинуть.

С самого малолетства Финора ежедневно видела одну и ту же обстановку. Так диктуют Правила. Да, она иногда выходила из комнаты, чтобы приветствовать отца и мать, чтобы присутствовать на балах, беседовать с гостями о политике, литературе и моде, или чтобы выбрать очередную книгу в отцовской библиотеке, но всегда возвращалась обратно в свой маленький мир красного дерева и пурпурного бархата.

Бесшумно шагая по мягкому ковру, принцесса медленно прошла через всю комнату, взяла с каминной полки фигурное кресало в форме драконьей головы и зажгла ещё пару свечей в настенных канделябрах. В комнате стало светлее. С тринадцати лет Финора умела обходиться без горничной и всё делала сама — и укладывала волосы, и одевалась, а порой и прибирала в комнате. Детей знати растят в роскоши и строгости, чтобы сделать из них достойных наследников прославленных родов.

Решив скоротать оставшийся до ужина час, принцесса присела на пурпурную оттоманку для дневного отдыха и раскрыла Книгу Волшебных Историй. Фолиант в серебряном переплёте был столь велик, что уместился лишь на специальной подставке. Читать на такой удобно, подставка низкая, и книга наклонена под нужным углом. Она рукописная, на каждой странице по четыре столбца шириной в ладонь, и в каждом столбце есть хотя бы одна цветная картинка. В день принцесса успевала прочитать по одному развороту.

Эта книга не слишком толстая, она прочитана до середины, и оставшегося даже не хватит на год. Двое слуг принесли её из библиотеки в руках, когда принцесса остановила на ней свой выбор. Но у короля имеются и такие книги, которые приходится возить на тележках — настолько они велики, и в каждом приличном книгохранилище есть неподъёмные тома, на чтение которых может уйти целая жизнь. В тех книгах содержится вся мудрость мира.

Принцесса зажгла ещё две свечи в напольных подсвечниках по бокам от фолианта, и вскоре лицо её озарилось улыбкой, глаза начали блестеть, а губы беззвучно что-то шептали. Она читала историю о любви. Буквы сливались в слова, слова — во фразы, а те в свою очередь — в предложения, рождающие а фантазии волнующие и доселе невиданные картины. Те, что юной затворнице видеть наяву просто не доводилось. И вот уже нет вокруг постылой комнаты, а до самого горизонта простираются бескрайние поля, по которым бежит волшебная река, где-то вдалеке проезжает отряд всадников на единорогах, в небесах парят птицы, а под раскидистым розовым кустом прямо на траве сидят парень и девушка — герои сказки.

Финора была и там, и здесь одновременно, она с любопытством и ревностью наблюдала за свиданием молодой пары. Зависть к девушке сжигала принцессу изнутри, она сама хотела оказаться на месте этой счастливицы, но увы, сказка написана не о ней, не о Финоре. У волшебной и красивой истории другая героиня, и принцессе оставалось лишь смотреть со стороны на чужую любовь.

«Путешественник протянул к ней руки, но она отпрянула. "Ты мне не рада?" — спросил он удивлённо. — "Ты наивысшая радость в моей жизни, — ответила она. — Но мы никогда не будем вместе. Это наше последнее свидание. Прошу, забудь меня", — с этими словами девушка вскочила и убежала прочь. Больше он её никогда не видел».

Финора в досаде закусила губу. Что за глупая девица? Разве можно так поступать с тем, кто тебе нравится? Вот она бы на её месте… Однако хорошо, что симпатичный путешественник никому не достался.

Внезапный стук в двери оторвал принцессу от грёз, и она не сразу подняла голову, стряхивая остатки видений. Стук повторился, и Финора встала.

— Кто здесь? — гордым и властным голосом спросила она, и из-за двери раздался ответ:

— Граф Орион, посыльный из Хинории. Король Хино шлёт вашему высочеству привет.

Сердце принцессы безудержно заколотилось, и она едва не упала, подбегая к дверям. Вести из соседней страны могли быть как хорошими, так и плохими. Но почему посыльный обратился прямо к ней, минуя короля и королеву? Сейчас она узнает всё. С трудом успокоив дыхание, она повернула ключ и распахнула золочёные двери.

На пороге стоял молодой светловолосый мужчина в дорожном одеянии и со шпагой на поясе. В одной руке у него была шляпа, а другой он протягивал конверт с гербовой печатью.

— Король повелел мне дождаться ответа вашего высочества, — смиренно склонив голову, сказал он.

Финора приняла письмо и надменно поинтересовалась:

— Но что будет, если я не удостою его ответа?

— В таком случае он повелит меня казнить, — отвечал посыльный.

— Ждите, — сухо приказала она и удалилась к себе, не закрывая, впрочем, двери. Не глядя сорвав печать и развернув письмо, она вновь села на оттоманку и склонилась над надушенным листком меловой бумаги с золотым обрезом, делая вид, что внимательно читает, но сама при этом украдкой поглядывала на молодого посыльного. Ей казалось, что он чем-то похож на героя только что прочитанной сказки: у незваного гостя тоже были коротко остриженные волосы, мягкие черты лица и серые глаза.

А что в письме? И почему нигде не видно королевской печати? Принцесса оглянулась на обломки сургуча на конверте, затем вернулась к посланию. Ровным мужским почерком было написано всего несколько строк, но от них у Финоры перехватило дыхание.

«Ваше Высочество. Прекраснейшая из принцесс. Мне, Вашему давнему и преданному поклоннику, стало известно, что король Хино, недавно овдовевший в третий раз, вознамерился по достижении Вами совершеннолетия сделать Вас своей женой, и Ваши почтенные родители уже обговаривают с ним этот брак. Будучи постоянно при дворе Хино, я многократно убеждался, что это жестокий и низкий человек, и именно его крутой нрав является причиной столь ранней смерти его предыдущих жён.

Впервые увидев Вас на балу четырнадцатилетней, я полюбил Вас навсегда, и теперь не могу допустить, чтобы Вы попали в руки к этому чудовищу. Никоим образом не смея надеяться на Вашу взаимность, я всего лишь хочу оградить Вас от опасности и предлагаю свою помощь. Располагайте мною всецело, я готов отдать за Вас свою жизнь. Осталось два года до заключения рокового брачного договора, и за это время многое можно изменить.

Если Вы готовы бежать со мною сейчас — я знаю надёжное убежище, где у Вас будет всё, чего Вы пожелаете. Это было бы наилучшим выходом. Но если Вам претит мысль о побеге, я не отрекусь от своих слов и сделаю всё от меня зависящее, чтобы свирепый хищник не растоптал цветок. Хино стар и уродлив, но полон сил. На турнире я вызову его на поединок и убью, и пусть это будет стоить мне жизни, но Вы станете свободны — а это всё, о чём я мечтаю. Навеки Ваш, граф Орион».

Пробежав это короткое письмо ещё раз, принцесса откинулась на спинку оттоманки, и даже в свете восковых свечей было видно, как она бледна. Меж тем посыльный, который оказался совсем не посыльным, стоял неподвижно в дверях, ожидая своей участи, и лишь перо на его шляпе, которую он сжимал в руке, чуть заметно дрожало. Он смотрел в сторону, чтобы не докучать принцессе назойливым вниманием, и это давало ей возможность беспрепятственно его рассмотреть.

«Как мало света дают эти свечи, — досадливо подумала принцесса. — Но каков наглец!» Вызвать охрану — первое, что пришло ей в голову, и она уже готова была дёрнуть за шнурок в стене, но внезапно передумала. Не торопясь, царственной походкой приблизилась она к деревянному бюро и написала ответное послание:

«Любезный граф. Благодарю Вас за старания. Но если Вы ещё хотя бы раз осмелитесь на подобную выходку, я одним росчерком пера отправлю Вас в каменный мешок. Запомните, я никогда — слышите, никогда не нарушу устои и не выйду из замка, пока мне не исполнится двадцать пять. Будьте покойны, я сожгу письмо и никому не сообщу о Вашем визите. А теперь, сделайте одолжение, исчезните из моей резиденции. Кстати, как Вы в неё проникли через двойной ров и забор? Ф.»

Забыв поставить печать, она сложила бумагу вдвое и возвратилась к Ориону. Лицо её оставалось невозмутимым, будто мраморный лик статуи, но сердце едва не выскакивало из груди. Смерив незваного гостя презрительным взглядом, Финора резким движением протянула ему своё письмо со словами:

— Держите.

Тот с жадностью схватил его и прочёл, и на его лице вмиг отразилась такая горечь, что принцессе стало стыдно если не за содержание своего ответа, то за выбранный тон.

— Честь имею откланяться, — сказал он дрогнувшим голосом. — Не смею оставить без ответа ваш вопрос о том, как я сюда проник: я прилетел на драконе.

Отвесив поклон, он развернулся и ушёл вдаль по коридору, и принцесса против своей воли пошла вслед за ним, будто что-то её тянуло. Почувствовав на лице свежий ветерок, Финора заметила, что окно в конце коридора настежь раскрыто. Граф не оборачивался. Легко вспрыгнув на подоконник, он смело шагнул с карниза, и принцесса вскрикнула: ведь окно так высоко! Но тотчас раздалось хлопанье огромных крыльев, и над парком пронёсся зелёный двуглавый дракон, а на его спине сидел всадник в дорожной одежде. К собственному удивлению Финора обнаружила, что появление прямо под её окнами чудовища, которое должно было вселять ужас одним только видом, совершенно её не напугало. «А ведь я могла улететь с графом, — подумала принцесса. — Почему, ну почему я была с ним такой грубой?» А снаружи уже слышались крики охранников: «Дракон! Дракон прилетел! Держите его! Держите!»

К ночи переполох во дворце унялся. Дракона не поймали, но срочно отправили гонцов во все края с сообщением о вернувшейся напасти. Вокруг дворца утроили охрану, а принцессу теперь повсюду сопровождала служанка. Ужин пришлось отложить на два часа.

Теперь же, по прошествии времени, в королевской трапезной собралась вся монаршая семья: старый король, отошедший от дел, занимал своё место во главе стола, посреди широкой его стороны, а рядом сидела королева-мать, носящая монашеское одеяние после трагедии на турнире, где погиб их старший внук.

Родители Финоры, правящий король Фино и его супруга Финора-средняя, тоже не снимающая траур, сидели у правого узкого края. Левый край, как символ будущего, предназначался Финоре, единственной дочери и наследнице, а оставшаяся широкая сторона была сервирована для Ушедших. Пока по земле ходил хоть кто-то, кто видел человека живым, для этого Ушедшего ставили столовый прибор и кресло. В этом году на стороне Ушедших стояло девять золотых приборов.

Войдя, Финора приветствовала родных, с опаской покосилась на сторону Ушедших и села на своё место. О, как боялась она в детстве проходить мимо трапезной! Неясные тени и полупрозрачные силуэты покойных родственников чудились ей возле стола, наводя чёрный ужас. Как пугали юную принцессу пустые тарелки и бокалы без вина — ведь мёртвым не нужно ни есть, ни пить! В детстве она боялась спускаться в трапезную, и ни один обед, ни один ужин или завтрак не обходился без горьких слёз — и заслуженного наказания. Финору оставляли без сладкого, без игрушек, лишали общения с родителями, и это последнее наказание было горше всего, но маленькая упрямица твёрдо стояла на своём и ни в какую не желала отказываться от глупых страхов.

Вот и сегодня, мельком окинув пустующую часть обеденного стола, принцесса передёрнула плечами, на миг изменившись в лице: детские страхи крепко засели в её душе. Дедушка, как самый старший, прочитал благодарственную молитву Десяти, а все остальные сидели, сложив ладони и возведя очи к небесам. Служанки смиренно стояли у стены в ожидании.

Молитва закончилась, и зазвенело столовое серебро. Полилось вино из бутылок в бокалы, весело булькая, и Финора-средняя обратилась к дочери:

— Почему ты пьёшь одну воду, дорогая? Выпей вина, оно согревает кровь.

— Спасибо, мама, мне не хочется.

— Нужно приучаться к вину, ведь ты уже взрослая, — заметил отец. — Когда выйдешь замуж, тебе придётся пить почти каждый день, так что привыкай!

— Я не хочу выходить замуж, — с любезной улыбкой ответила Финора. — Для меня было бы счастьем помогать вам, матушка и батюшка, и принять обет одиночества.

— Что за глупости, — нахмурился отец. — Ты принцесса, и твой брак предрешён.

— Не сердись, Фино, — улыбнулась мать, — все молодые девушки так говорят. Но потом берутся за ум. И наша Финора образумится, когда ей придёт время сочетаться браком с королём Хинории.

Гулко стукнул упавший кубок. Финора-младшая осознала, что слова графа были правдой, и теперь не на шутку испугалась уготованной для неё родителями судьбы. Не веря своим ушам, она уставилась на мать, а та, как ни в чём не бывало, предложила ей блюдце мороженых ягод. Принцесса жестом отказалась и, едва сдерживая гнев, тихо спросила:

— А моего мнения вы не спросили?

— Если мнение простых девушек в этом вопросе и учитывается, то принцесс никогда не спрашивают, хотят ли они выходить замуж, — отрезал отец. — Твоё грядущее замужество — залог благосостояния всей страны.

— Но почему именно Хино? Неужели для меня не нашлось жениха помоложе?

— Хино не так уж и стар, — ответила мать. — И к тому времени, как ты станешь совершеннолетней, у него как раз закончится семилетний траур по королеве Хиноре Третьей. Ты примешь новое имя, и вы будете прекрасной парой.

— Если вы считаете меня достаточно взрослой для брака, почему тогда не выпускаете на улицу? Если я настолько взрослая, что могу пить вино, то почему не могу выйти в парк и погулять по его дорожкам? Почему я всю жизнь провожу взаперти?

Эти слова, казалось, смутили даже прислугу. Принцессе молча поднесли новый кубок, и она демонстративно наполнила его водой. Старые король и королева только головами покачали, осуждая своенравную молодёжь, но отец Финоры, к всеобщему удивлению, не разгневался.

— Это древний обычай, — сказал он, — и никто не смеет нарушать его. Уже тысячу лет никто не выходит из дома, не достигнув двадцатипятилетия.

— Это самый глупый обычай на свете, — глухо проговорила принцесса.

— Этот обычай спасает жизни, — вмешалась королева-мать. — С тех пор как изгнали драконов, солнце прогневалось на род людской и посылает на землю вредоносные лучи, губительные для детей. Лишь после совершеннолетия люди могут не боясь выходить из домов на улицу.

— Мама, что вы говорите, — возразила Финора-средняя и пригубила вина. — Всё гораздо проще: детей берегут от драконов, которые могут вернуться в любую минуту. Как вам сегодняшний случай?

— И то, и другое бабьи сказки, — заявил старый король. — Этот обычай — связь с Ушедшими. До совершеннолетия человек уязвим, и ему необходима защита предков, но за пределами жилища она ослабевает. Вот и не выпускают детей на улицу, чтобы не случилось с ними чего.

Принцесса не слушала. Закончив трапезу раньше всех, она встала, поблагодарила Десятерых и пожелала родным спокойной ночи. На душе у неё было тяжело. Едва вернувшись в свою спальню, она прямо в платье бросилась на постель и около часа лежала без движения.

Многое она передумала за этот час! И о родителях, которые казались ей сейчас злыми и бездушными, и о свирепом короле Хино, ненавистном с самого раннего детства, когда её пугали им, словно Бабкой-Отравой, которой не существует нигде, кроме страшных сказок, и о драконах, которые, как выяснилось, всё-таки существуют…

Но почему-то более всего мысли Финоры занимал граф Орион, и это было очень странно: ведь она видела-то его всего несколько минут. Разве можно так упорно думать о незнакомом человеке, да ещё и смутьяне? Драконы запрещены, а он с ними водится, значит, он плохой человек. Пора его забыть!

Но вновь и вновь мыслями Финоры овладевал образ молодого графа, и она против воли рисовала себе в воображении его стройную фигуру, светло-русые волосы и печальный, но жёсткий взгляд. Принцесса понимала, что родители желают ей добра, а этот незнакомый граф хочет сломать ей жизнь и потому опасен, но как же хотелось ей снова услышать его голос! «Что, если бы я согласилась улететь с ним на драконе? — спрашивала она себя. — Куда бы он меня увёз? В какую страну? Нет, я положительно безумна, если позволяю себе размышлять о таких вещах». Поскольку за столом мнения, почему на улицу нельзя выходить до двадцати пяти лет, сильно разошлись, ей пришло в голову, так ли на самом деле важно не покидать дом, как ей внушали с детства.

О драконе она тоже думала. Двуглавый зверь и вправду выглядел страшным, хотя рассмотреть его она толком и не успела. Наверно, граф Орион очень смелый, если сумел приручить такую чудовищную тварь. Но как, должно быть, хорошо лететь на спине дракона! Весь мир внизу, вокруг только облака и ветер. А рядом граф Орион…

Служанка, понятия не имеющая, что творится в голове у её госпожи, смиренно стояла у дверей, потупив взгляд, и простояла бы так до утра, если бы Финора её не окликнула.

— Поди прочь, ты на сегодня свободна.

— Но его величество приказали не покидать вас ни на минуту! Времена нынче неспокойные.

— Ступай, я при тебе не смогу заснуть, — и Финора вложила в руку служанки немного денег. Та просияла, пожелала принцессе приятных снов и убежала, шурша юбками.

Финора с облегчением вздохнула: наконец-то она была одна. Навязчивая мысль о том, что её тайные грёзы видны служанке, не давала расслабиться весь вечер, и только теперь принцесса могла быть сама собой. Она переоделась в ночной халат, расплела причёску и накрутила волосы на мягкую заколку с проволокой внутри, чтобы завтра они снова были красивыми и волнистыми, потом подошла к трюмо и до глубокой ночи наносила на лицо разные снадобья, купленные у заграничных караванщиков, то затемняя, то высветляя веки, то подкрашивая брови тёмно-бурой пыльцой болотной лилии, и разглядывала себя в боковых створках зеркала.

Наконец это занятие наскучило ей. Умывшись, она погасила все свечи, кроме одной, и легла в кровать. Узкая жёлтая свеча в напольном канделябре горела ровно, не потрескивала и не роняла ни единой капли воска. Это была дорогая свеча с ароматом еловой смолы. Принцесса долго смотрела на неё, борясь с навязчивыми фантазиями, но вскоре сон победил.

То, что ей приснилось в ту ночь, Финора запомнила на всю жизнь. Ни до, ни после она не видела такого чудесного сна, и ни одно воспоминание из её реальной жизни не могло сравниться с ним по яркости и силе чувств. Ни до, ни после. Этот сон стал крещендо её жизни, и всё последующее время, что отвела ей судьба, принцесса вспоминала его как самое лучшее, что когда-либо с ней происходило.

Ей снилось, будто она встала с постели и неровными шагами, покачиваясь, будто пьяная, прошла через всю комнату и остановилась у окна. Оно мешало ей, было преградой, и принцесса раскрыла обе створки. Ночной парк манил её, свежий воздух кружил голову, и она взобралась на подоконник, а потом, ничуть не боясь высоты, плавно соскользнула вниз. Почти так же, как сегодня сделал это граф Орион.

Вот только не было у неё верного дракона, который подхватил бы её и унёс в чужие края, и Финора упала на каменные плиты под окном. Но не так, как падает тяжёлое человеческое тело, а медленно, словно осенний лист. Падение ничуть не повредило ей, и едва коснувшись плит, она поднялась и сделала то, о чём тайно мечтала всю жизнь — со всех ног побежала по лужайке. Подол халата путался в ногах, и она подобрала его.

Добежав до середины, остановилась и посмотрела вверх. Каким красивым и разноцветным было звёздное небо! Совсем не таким, как из окна. Финора впервые увидела розовые, сиреневые и зелёные звёздные скопления; туманности, тёмными и светлыми облаками наплывающие друг на друга; неизмеримо далёкие галактики, вдруг ставшие близкими — ярко-синие, красные, жёлтые, похожие на глаза огромного животного, может быть, дракона; белые и зелёные кометы, бороздящие космические просторы, и с детства знакомые звёзды, неестественно огромные и ослепительно сияющие на фоне всего этого великолепия.

Ночное небо звало её, заманивало беззвучной песней красок и таинственными глубинами, и принцесса удивилась, что раньше не замечала этой красоты. Из окна небо ночью было чёрным с мелкой сетью звёздочек, и всё. Ни галактик, ни туманностей, ни комет. Неужели виноваты оконные стёкла? Много раз она видела картинки в звёздном атласе, но там они были серыми и скучными, а если где попадалась цветная, то не шла ни в какое сравнение с настоящим небесным пейзажем.

Принцесса подумала: а что, если не только небо, но и весь мир такой же красочный, волшебный и бесконечный, просто ей об этом не рассказали? Что, если её нарочно ограничивали с самого детства, забивая голову скучными книжными знаниями и скрывая настоящую правду о мире? Что, если детей не берегут, держа треть жизненного срока взаперти, а просто боятся, что они увидят мир таким, какой он есть? Может быть, после двадцати пяти какие-то знания навсегда закрываются от человека — те знания, что можно обрести лишь в раннем возрасте и под открытым небом?

И закон написали так, чтобы никому не было доступа к этим знаниям?

Она перевела взгляд ниже — на деревья, кусты, траву и дорожки. Под сиянием звёзд всё поблёскивало и переливалось, и за каждым деревом, казалось, скрывается тайна. Глаза оленей, гуляющих по парку, светились из-за кустов, и Финора, прислушавшись, поняла, что тишина обманчива. На самом деле ночной парк источал множество звуков! То были приглушённые крики животных, не впавших пока в зимнюю спячку, треск веток под ногами оленей и шорох сухой листвы, и поверх обычных земных звуков доносились обрывки надмирного пения.

Мелодия захватила Финору. Минуту, а может, час — ибо время остановило свой ход — принцесса подпевала, медленно кружась на поляне, и этот одинокий танец был чудеснее всех дворцовых балов, а спальный халат — прекраснее любого платья. Финора выдернула заколку и бросила, и светлые волосы волной упали на плечи и спину.

А потом на миг стало темнее — над парком пронёсся крылатый зверь, и сердце принцессы заколотилось. Она замерла и прислушалась. Где-то треснула ветка, потом другая, и из зарослей вышел на свет человек. Его походка, очертания, одежда — всё было знакомым, и Финора внимательно вглядывалась в него, боясь ошибиться. Но чем ближе он подходил, тем меньше оставалось у неё сомнений: это был граф Орион!

Она стояла не двигаясь, и только глаза выдавали её чувства. А граф торопливо подошёл к ней, улыбнулся и взял за руки. Наяву она ни за что не простила бы ему такой неслыханной вольности, но во сне было можно всё, и она улыбнулась в ответ. Сейчас граф казался ей самым красивым существом на свете.

— Я рад, что ты поверила мне, — сказал он, и его голос прозвучал так чарующе, что у Финоры едва не подкосились колени. — Дракон не зря посмотрел на тебя — ты сумела правильно распорядиться его взглядом. И вот мы наконец-то вместе! Готова ли ты оставить в прошлом дворцовую жизнь? Лишь одно слово, и я унесу тебя в далёкие края.

— Да, — прошептала Финора.

Он без труда поднял её и понёс в темноту, и тут волшебное видение начало рассеиваться. Граф стал каким-то ненастоящим, звёздное небо превратилось в потолок, а деревья — в стены, и всё вокруг потеряло недавнюю глубину. Но объятия графа Ориона ещё не истёрлись из памяти, и принцесса, сидя на жёсткой постели, долго щурилась на свечу, вспоминая его тепло и сильные руки. Это было новое чувство — раньше принцессу никто никогда не обнимал. Ни наяву, ни во сне.

Человек и дракон сидели на берегу живописной реки. На горизонте виднелись остроконечные башни королевского замка Хино, куда, по слухам, не залетает и птица, а лесное зверьё обходит те края десятой дорогой — настолько дурная слава окутывает земли жестокого короля.

— Ну что, друг мой Дааро, летим домой? Надеюсь, ты отдохнул, — сказал граф Орион зелёному двуглавому ящеру, поднимаясь с травы.

— Я не нуждаюсь в отдыхе, — ответил дракон левой головой, у которой всегда были закрыты глаза, в то время как правая — зрячая, но безмолвная — внимательно оглядывала окрестности.

— Иногда всё-таки нуждаешься, — рассмеялся граф и похлопал его по чешуйчатому боку. — Сегодня тебе пришлось смотреть кое-кому в глаза, а это серьёзная работа.

— Боюсь, что она оказалась напрасной.

Граф помрачнел, тотчас возвращаясь мыслями к постигшей неудаче и изо всех сил пытаясь заставить себя принять очевидное и смириться с категоричным отказом Финоры от помощи, что он посмел предложить.

— Да, принцессу мы потеряли.

— Не мы. Ты потерял. Говорил тебе, что нужно было «подвиги» короля изложить в послании без прикрас, но кто-то решил поиграть в благородство. Не хотел пугать? Пожалел её? Хино не пожалеет, уж поверь. Грусти теперь, только молча. А мне хорошо живётся и без принцессы, — сказал дракон и взмахнул крыльями.

— Ты не понимаешь, — покачал головой Орион. — Я не напугать её хотел, а спасти. Думал, что если сразу скажу про любовь, она хотя бы призадумается. Попросит дать ей время, а не прогонит в ту же секунду. Поверит, что побег — самый верный способ спасти себя! — Он говорил всё громче, игнорируя слова дракона, что тот предпочёл бы дела сердечные не обсуждать вовсе. — Конечно, я не надеялся на взаимность. За что ей меня любить? Она даже не заметила меня на том балу, а сегодня увидела впервые в жизни. Я для неё никто.

— Забудь о ней, — не терял надежду закрыть тему дракон. — Ведь она всего лишь человек.

— Я тоже всего лишь человек, — вздохнул граф и взобрался на спину к Дааро. — И я положу свою человеческую жизнь, чтобы избавить Финору от короля Хино. Нужно только дождаться турнира. Неси меня в мой замок, я хочу немедленно заняться тренировками. Я должен победить этого злодея! — Признавать собственное бессилие стало для Ориона тяжёлой ношей, но и мыслей о том, как ситуацию изменить, не было вовсе. И оттого спасительная идея избрать новую цель в жизни пришла будто сама собой, до поры помогая изгнать боль от неразделенной любви.

Дракон поднялся в воздух, сделал круг и полетел над густым лесом в сторону горного ущелья, где был укрыт вырезанный в скале замок, издавна принадлежащий торговому семейству Грахе, но несколько лет назад перешедший в личные владения графа Ориона. Сделка была тайной и опустошила кошелёк молодого графа, но с тех пор никого из Грахе не видели в Хинории.

Поговаривали, что вся семья перебралась в дальнюю страну Химерию, и тому было несколько подтверждений: старшую госпожу Грахе кто-то видел на тамошней ярмарке в роскошной палатке с новым товаром, а мужа её чуть ли не приглашали ко двору. Их сын, по слухам, устроился на военную службу и уже дослужился до капитана, и никто не знал, что причиной такого успеха было содействие графа Ориона.

Горный замок и во времена прежних хозяев редко принимал гостей, уж слишком трудна была к нему дорога, а пару лет назад на единственном пути к нему произошёл обвал, полностью отрезав от мира эту суровую обитель. Известие быстро разлетелось по стране, и жители Хинории только порадовались за торговцев, успевших вовремя убраться из этого опасного места — ведь иначе вся семья, замурованная в скалах вместе со слугами и работниками, оказалась бы обречена на мучительную смерть от голода.

Таким образом, замок Грахе будто бы перестал существовать, и о нём постепенно забыли. Единственным человеком, усмотревшим в этом деле странное, был королевский звездочёт. «Я видел эти скалы, — пробормотал мудрый старец как-то раз в алхимической библиотеке, где, как он думал, его никто не слышит, — там никак не мог случиться обвал. Разве что кто-то нарочно обрушил камни с помощью гремучего порошка. Но кому и зачем понадобилось заваливать вход? Похоже, я никогда не найду ответа».

А у молодого графа Ориона теперь были полностью развязаны руки, и он мог обустроить тайное убежище на свой вкус. Довольно скоро он понял, что содержать в порядке такое большое жилище не осилит в одиночку, и с помощью дракона перенёс в замок четверых надёжных помощников, которые поклялись хранить тайну. Но это были всего лишь слуги, а не друзья. Каждый из них потерял родных и разочаровался в жизни, а одного граф Орион буквально вытащил из петли на городской площади, заплатив за него выкуп: беднягу осудили за воровство.

К двоим помощникам постепенно перебрались подружки, согласившись разделить их тайную жизнь, и теперь население замка составляло семь человек, считая хозяина. Они бы не выжили без дракона: тот приносил и еду, и прочие покупки графа, в холодные зимы согревал стены своим огнём, да и в строительстве неплохо помогал, с лёгкостью ворочая тяжёлые брёвна, которые сам же и приносил.

За пару лет замок Грахе превратился в красивое и обжитое место, ограждённое скалами и совершенно не заметное снаружи. Здесь был роскошный сад с цветником, в котором трудились обе женщины, маленький пруд с золотыми рыбками и нависающей над ним горной сосной, высокий и немного мрачный деревянный дом для Дааро и ровная площадка для тренировок.

Изнутри же замок мог поспорить по красоте с дворцом Хино. Граф не поскупился на отделку, тратя всё королевское жалование на обустройство уюта, потому что не переставал думать о принцессе Финоре. Он ни с кем о ней не говорил, но лелеял надежду, что однажды она придёт сюда, чтобы стать хозяйкой. Для Финоры были приготовлены особые покои: здесь всё до малейшей детали продумал сам граф. Простыни из тончайшего батиста, перина из лебяжьего пуха и занавесь из самого дорогого шёлка ждали своего часа. Комната пустовала, сюда лишь изредка заходила работница, чтобы смести пыль и заменить чехлы на мебели, да тоскующий граф Орион в редкую свободную минуту бродил из угла в угол, предаваясь несбыточным грёзам.

Он представлял, как принцесса впервые увидит свои покои. Надеялся, что его усилия не пройдут даром и Финоре понравится её новое обиталище. А потом — что сможет открыть для неё мир за его пределами. Станет тем, кто первым увидит её раскрасневшиеся от восторга щёки, её блестящие от непередаваемых впечатлений глаза, её растрепавшиеся от порыва ветра светлые волосы, которые станут ещё прекраснее, когда в них будут играть переливами лучи солнца.

Нет зверя быстрее дракона. Благодаря верному Дааро граф Орион успевал вовремя на службу и никогда не получал нареканий от короля. Во дворце ему, как и прочим приближённым, отвели комнату, и это скромное жилище считалось его единственным домом. Частое отсутствие графа списывали на королевские поручения, и за все эти годы никто во дворце не заподозрил, что он ведёт двойную жизнь.

Но сегодня граф направил дракона не в резиденцию, а в свой тайный замок. Впереди было два свободных от службы дня, и он собирался потратить их на оттачивание боевых навыков, падая вечером от усталости и не позволяя унынию отвлекать себя от новой цели. На площадке, где приземлился дракон, графа встретил угрюмый слуга, тот самый спасённый висельник. С тех пор как этот тридцатилетний детина поступил на службу в замок, он поклялся страшной клятвой, что навсегда забудет о воровстве, и обещал служить графу верой и правдой.

Граф Орион обучил его владению копьём и мечом, и они почти каждый день находили время для тренировочных боёв. Остальные работники тоже освоили воинскую науку на случай, если замок придётся защищать, но бывший вор владел оружием лучше всех. Отпустив дракона, граф после недолгой передышки вышел на площадку в простой одежде и с деревянным мечом. Слуга отсалютовал ему точно таким же, и они начали поединок.

* * *

Наутро Финора не вышла к завтраку. Мать забеспокоилась о ней и послала служанку. Та нашла принцессу в расстроенных чувствах, растрёпанную и неодетую. Спальный халат на ней был измят и порван, в комнате царил беспорядок, а сама Финора бормотала, как заведённая: «Где же, ну где же она?» — и выбрасывала на пол вещи из комодов.

— Что вы ищете, ваше высочество? — взволнованно спросила служанка.

— Заколку! Я вчера заколола ею волосы на ночь, но проснулась без неё!

— Полноте, госпожа, вам ли волноваться о какой-то заколке? Вы можете купить их тысячу.

— Мне не нужна тысяча, я хочу найти свою заколку, в которой ложилась спать! — упрямо стояла на своём Финора. — Скажи, пусть пошлют искать её в парке.

— Да как заколка вашего высочества могла попасть в парк? Уж не выходили ли вы на улицу? — ужаснулась служанка.

— Я могла выронить её из окна. Пусть найдут, это очень важно!

— Не это ли ваша пропажа? — спросила служанка, выудив из-под груды тряпья ярко-сиреневую плюшевую палочку с проволокой внутри.

По тому, как принцесса изменилась в лице, девушка поняла, что заколка та самая, и торжествующе улыбнулась, ожидая награды. Но Финора, выхватив заколку из её рук, вдруг сникла, медленно добрела до кровати, села и замерла. Так она и сидела, сгорбившись и глядя в стену, когда в покои явилась королева.

— Ты нездорова, дочь моя? — озабоченно спросила Финора-средняя. — Я позову лекаря.

— Лучше звездочёта, — глухо отозвалась принцесса. — Я хочу знать, сколько мне осталось, — и вытянулась на постели, сжимая заколку в руке.

Потянулись дни, наполненные тоской и ожиданием. Ещё совсем недавно пышущая здоровьем единственная наследница таяла на глазах, ничего не пила и не ела, будто по ведомым только ей причинам решила прервать своё бренное существование. Придворные лекари назначали принцессе то одно лекарство, то другое, но ничего не помогало — она почти перестала вставать с постели. И если первые дни родители волей-неволей подозревали, что таким нехитрым способом Финора пытается воздействовать на них из-за грядущего замужества, то позднее стало очевидно: беда неотвратимо приближается и спасти принцессу способно только чудо. Она похудела, её прекрасные волосы поблёкли, и однажды король Фино скрепя сердце отдал распоряжение перенести дочь в нижний ярус, на ложе Уходящих.

Несмотря на ставшую её неизменным спутником слабость, Финора старалась держать собственный разум кристально чистым, и оттого понимала, что ложе, в которое её перенесли по приказу отца, должно пугать её страшнее огня. Вспоминая собственный ужас, каждый раз проникавший в душу при виде мест для Ушедших за столом, в противовес ему теперь она ощущала лишь тупое безразличие, ранее для неё совершенно несвойственное. То самое, что громче любых слов подтверждало верность принятого отцом решения: нельзя допустить, чтобы кто-то умер в жилой комнате, ибо тогда эта комната будет навеки осквернена, и никто не согласится там жить. Состояние принцессы ухудшалось с каждым днём.

Книга сказок осталась недочитанной. Здесь, в комнате Уходящих, были другие книги — о неизбежном. Написанные крупными буквами, чтобы их могли разглядеть старческие глаза, они подготавливали уходящего к тяжёлому испытанию, что предстоит каждому. Стены и потолок, выкрашенные в чёрный цвет, должны были напоминать уходящему о вечной ночи, которая вскоре поглотит его, а серые одеяла и простыни — о пепле, в который через несколько дней превратится его тело. Багрово-красный пол символизировал море крови, через которое уплывают души мёртвых в страну забвения. Ничего лишнего, напоминающего о бренном мире, не было здесь, лишь на чёрной настенной полке стоял ряд склянок с лекарствами, призванными облегчить боль во время агонии.

Пламя двух толстых свечей не отражалось от чёрных стен, и принцесса, полусидя в кровати, видела только страницу книги о неизбежном. «Я одна, — думала принцесса, — я совсем одна. Даже служанки заходят ко мне всего на пять минут. Интересно, улети я тогда на драконе с графом — хворь настигла бы меня и там? Что это за место? Там наверняка не так страшно… Как же жаль, что покинуть дом мне так и довелось. Эти мрачные стены станут последним, что мне суждено увидеть».

Родители навещали её раз в день, но эти свидания тоже были короткими. Главный лекарь сказал, что общение повредит больной и приблизит день её ухода, и все старались выполнять его рекомендации. Финора в полном одиночестве смотрела по сторонам, где притаились призрачные тени, и содрогалась в кровати, представляя, как на этих самых простынях умирали её предки. Ей мерещились рядом их полуистлевшие мощи и пустые глазницы черепов. Малейший шорох, настоящий ли, мнимый ли, заставлял её замирать, в каждом углу ей мерещились чудовища из страшных сказок, а из подпола таращили красные глаза крысы.

Не спадающий жар стирал границу между сном и явью, и когда однажды большое белое облако голосом служанки сказало:

— Ваше высочество, к вам приехал звездочёт из соседнего королевства! — принцесса даже не повернула головы, решив, что ей привиделся очередной сон.

* * *

Граф Орион с чувством огромного облегчения предпочёл бы бросить службу при дворе, чтобы продолжать свои тренировки, однако раз за разом словно рука самой судьбы давала ему недвусмысленные знаки, что здесь и сейчас он на самом что ни на есть своём месте. Впервые — когда прознал о планах короля Хино касательно женитьбе на Финоре, и теперь, после королевской аудиенции, когда министры расходились из тронного зала. Граф Орион услышал, как один пожилой барон сказал какому-то маркизу:

— Похоже, нашему королю придётся искать другую невесту. Финора-то при смерти, — скучающим тоном произнёс он страшные слова, заставившие графа замереть. Не позволяя эмоциям взять верх, он стал внимательно прислушиваться к беседе, напряжённо ловя каждое слово.

— Найдёт, для него не составит труда, — в тон ему ответил маркиз, и они стали обсуждать ещё не сосватанных принцесс, будто речь шла о покупке новой племенной кобылы. Сожалений о судьбе Финоры не высказывал ни один из них, в разговоре мелькали лишь едва уловимые нотки досады от сорвавшейся в последний момент весьма удачной сделки.

Потеряв малейший интерес к беседе, граф Орион, не теряя ни единой драгоценной секунды, бросился в сторону двери — просить королевского министра о трёхдневном отпуске.

* * *

Сквозь прикрытые веки она различила тёмно-синюю мантию, расшитую звёздами, седую бороду и остроконечную шляпу визитёра, и закрыла покрепче глаза. Ну что ж, наконец-то явился хоть один из них. Самое время для напутствия перед Уходом. Смысл в гадании пропал: и без него было понятно, что жить ей остаётся от силы день-два. Или три, если повезёт. Хотя едва ли растянувшуюся агонию можно считать везением. Но ведь роль звездочётов не сводится только к предсказанию — издревле они служили проводниками между миром живых и мрачным обиталищем мёртвых, беседой подготавливая Уходящего к самому главному событию в его жизни. Финора не горела желанием выслушивать предсмертные наставления и позволила пустить звездочёта лишь затем, чтобы хоть на короткий срок не быть одной, возможно — прямо при нём уйти в мир иной. С момента попадания на ложе Уходящих одиночество стало пугать её куда больше ожидания неизбежного конца.

Но первые же слова, сказанные гостем, заставили её посмотреть на него в упор. Невольно промелькнула мысль, что собственный разум таки стал одним из тех, кто наравне с родными и близкими покинул принцессу.

— Я прослышал о нездоровье вашего высочества и принёс лекарство, — с поклоном произнёс звездочёт и извлёк из складок мантии склянку.

Голос графа, которым заговорил визитёр, стал для Финоры символом того, о чём на смертном одре она сильнее всего жалела. Того, что по собственной нерешительности упустила. Того, что способно было навсегда изменить её судьбу. И тогда она вовсе перестала сомневаться, что её час пробил.

— Зачем вы говорите его голосом? — не выдержав, простонала принцесса, вглядываясь в казавшиеся теперь молодыми глаза, смотрящие из-под косматых седых бровей. И не позволяя себе ни на секунду забыть, что это лишь угасающий разум играет с ней злую шутку.

— Я граф Орион, — посетитель понизил голос и с опаской покосился на дверь. И в следующую секунду Финора осознала, что пока всё-таки не бредит и что уже однажды проникавший в замок тайно незнакомец изыскал способ повторить собственный сомнительный подвиг. — Принцесса, умоляю вас, не тяните время, выпейте это снадобье. Оно вернёт вас к жизни, — быстро затараторил не подозревающий о её мыслях граф. — Ваш недуг — моя вина, — на одном дыхании признался он. — Взгляд дракона оказался для вас слишком большой нагрузкой.

— Это сон, — прошептала принцесса, вновь переставшая верить в реальность происходящего. Она окончательно сдалась. — А если так — всё равно. Выпью, не выпью — ничего не изменится. Но я рада такому сну.

Она протянула слабеющую руку и взяла склянку. На мгновение их пальцы соприкоснулись, но принцесса была слишком слаба, чтобы попытаться понять, хотелось ли бы ей, чтобы однажды это повторилось снова.

Звездочёт почтительно склонился и отступил на шаг. Выпив лекарство, Финора почувствовала, как ум проясняется. Страхи унеслись прочь, и принцесса ощутила прилив сил.

— Это и вправду вы, — сказала она, не отрывая глаз от графа. И ответ на то, хотела бы она вновь к нему прикоснуться, пришёл сам собой. Как и понимание, что с утратой статуса уходящей позволить себе подобного уже не могла. — Потрудитесь назвать хотя бы одну причину не вызывать стражу и на этот раз, — надменно потребовала она, вымещая на нём досаду на то, что по его вине в душу невольно прокралось понимание, чего лишает её королевский статус.

— Я готов принять любую участь, что вы сочтете достойной платой за те страдания, что поневоле принёс вам, — граф Орион виновато склонил голову и замер в ожидании ответа. — Мне достаточно того, что не произошло непоправимое.

— Должна признать, что вы исправили свою оплошность, хотя это и не вернёт мне потерянных дней, — продолжая хмуриться, Финора села в постели. — Ваше лекарство чудодейственно. Правда, по вкусу оно неотличимо от воды.

— Это и есть вода, — ответил граф. — Но заговорённая драконом. У дракона две власти: слова и взгляд. Вред, нанесённый одним, лечит другое. Я безмерно рад, что ваше высочество снова здоровы, и прошу не держать на меня зла. Взгляд дракона останется навсегда с вами и, быть может, однажды спасёт вам жизнь. Если бы в ту ночь вы презрели запреты и вышли на улицу, то обрели бы волшебную силу. Это и сейчас не поздно, лишь бы успеть до двадцати пяти лет.

— С какой стати мне вам верить? — Финора сложила руки на груди. — С вашим появлением на мою голову сыплются только беды. Если бы я знала, что мне предстоит, не читая бросила бы то послание в огонь, а вас отдала в руки страже!

— Моя вина безгранична, и я готов положить жизнь, чтобы искупить её. Быть может, с её высочеством произошло нечто… необыкновенное? — Орион испытующе посмотрел принцессе в глаза. — Что-то, убедившее её не вызывать стражу и в эту самую секунду?

— Я видела сон в ту ночь. Очень яркий сон о вашем драконе и… о вас, — насторожённо призналась принцесса, гадая, действительно ли граф мог знать что-то об этом.

— Сон? Как бы я хотел узнать о нём подробнее! Не могли бы вы рассказать его мне? — с мольбой в голосе обратился он к ней.

— Это было так… — заговорила она, но в то же мгновение осеклась, в который раз напомнив себе о недопустимости подобных бесед с едва знакомым человеком. — Не слишком ли вы любопытны для звездочёта? — холодно спросила она, возвращая маску надменности на её законное место. Увы, одно дело — грезить о несбыточном на смертном одре, и совсем другое — решиться на что-то тогда, когда жизнь вновь идёт своим чередом.

— Вы правы. Прошу прощения, — сказал граф Орион. — Я пришёл выполнить свой долг, и теперь могу удалиться.

— Постойте! — воскликнула принцесса, и граф обернулся, замерев на пороге. Во взгляде его отразилась такая безумная надежда, что она едва не решилась её оправдать. Больше всего на свете ей сейчас хотелось, чтобы он обнял её, как тогда во сне, но Финора сдержала свой безумный порыв и сказала совсем не те слова, что готовы были сорваться с её уст. — Я всего лишь хотела спросить: как вам удаётся раз за разом проникать в самые потаённые уголки нашего дворца? — изобразив почти скучающий тон, спросила она, от всей души надеясь, что граф не воспримет этот вопрос как повод задержать его подольше.

— И в этом мне тоже помогает дракон. Он заговорил мой облик, и все приняли меня за хинорского звездочёта даже в этой грубой маске. Перед заговорённым открываются все двери. Видите, принцесса, у меня нет от вас тайн. Не смею больше отнимать у вас время.

И дверь комнаты Уходящих захлопнулась за ним.

Финора осталась совсем одна. Снова.

* * *

В покоях королевы Финоры-средней были приспущены шторы.

— Ваше величество, — вполголоса проговорила пожилая служанка. — Я вот принесла… скоро пригодится же, — и развернула перед королевой, сидящей в кресле у камина, большой отрез чёрного ситца. По кромке шла белая вышивка: бесконечная череда лиц с закрытыми глазами. — Девять саженей, с лихвой хватит на саван для бедной крошки.

Королева вздрогнула.

— Спрячь пока. Сходи посмотри, как она. Нет, останься, пошли Нилет, — слабым голосом велела она.

Служанка положила ткань в комод и звякнула в колокольчик. За дверью раздались торопливые шаги.

— Нилет, проведай принцессу.

— Слушаюсь! — ответила девушка и убежала.

— Как мне вас жаль, ваше величество, — сочувственно сказала служанка, смахивая пыль с мебели. — Сперва сына потеряли, теперь дочь. Скоро появится на столе десятый пустой прибор, — и она утёрла слезу передником.

— Я ещё не потеряла Финору, — сухо ответила королева.

— Бедняжка уж почти не разговаривает. Скоро отмучается. Может, сегодня…

— Ирмеф, у тебя есть дочь? — перебила королева.

— Да, ваше величество, — поклонилась служанка и расплылась в улыбке. — Вы же знаете: Флира, моя красавица. Все слуги во дворце по ней сохнут. Скорей бы двадцать пять исполнилось, тогда я смогу выбрать ей мужа.

— А вот представь, Ирмеф, что про твою Флиру кто-то говорит, что она скоро умрёт?

— Сохрани меня Десятеро! — растопырила пальцы перепуганная служанка, выронив перьевую кисть. — Слава Матоне ШестерИце, моя кровиночка здорова, румяна и умирать не собирается.

— А моя Финора больна. Но она ещё жива, и я никому не позволю хоронить её раньше времени.

— Простите, ваше величество. — До Ирмеф наконец-то дошло, что она наговорила лишнего, и служанка бухнулась на колени. — Сболтнула, не подумав.

— Всякая мать надеется до последней секунды, ты понимаешь это? Я верю, что моя дочь выживет!

— Да, ваше величество. Простите меня, глупую, может, ещё и оклемается пташка наша. Я сегодня попрошу в молельной Матону Шестерицу, чтобы послала принцессе выздоровление.

— Поди вон, я хочу побыть одна.

Ирмеф резво вскочила и, пятясь, кланяясь и угодливо бормоча что-то, убралась из покоев королевы. Едва её суетливые шажки стихли в коридоре, как раздались другие шаги — твёрдые и чёткие. Чьи-то очень знакомые, которых давно не слыхали в этом коридоре. Дверь отворилась, и королева подняла голову, намереваясь отчитать лакеев, охраняющих вход снаружи, но слова замерли у неё на устах: по узорчатой ковровой дорожке к ней шагала её единственная дочь. Бледная, похудевшая, но на вид совершенно здоровая. На Финоре поверх спального халата была повязана наискосок серая простыня из комнаты Уходящих, а потускневшие за время болезни волосы принцесса завязала в узел на затылке и подколола писчим пером.

— Финора! — всплеснула руками королева и бросилась ей навстречу.

— Матушка!

Они обнялись. Юная служанка Нилет, остановившаяся на пороге, потупила глаза.

— Простите, ваше величество, — робко сказала она. — Я и так, и этак упрашивала её высочество не вставать с кровати, поберечь себя — но в госпожу Финору словно дракон вселился.

— Рот закрой, дурёха! — крикнула королева. — Будешь поминать драконов — отправишься на конюшню. Беги к его величеству и расскажи, что наша дочь встала с постели и находится в моих покоях. И пусть позовут лекаря!

Нилет убежала.

— Не нужно лекаря, матушка, — попросила Финора. — Я не больна.

— Я так счастлива, дитя моё! Но теперь тебе нужно восстанавливать силы. Я велю заварить полезные травы. Но как это случилось?! Ещё утром ты лежала без движения, к тебе даже вызвали звездочёта — думали, что всё кончено… — голос королевы дрогнул.

— Он и помог мне. Это был особенный звездочёт, — с загадочной улыбкой сказала принцесса. — Матушка, мне нужно одеться и причесаться. Пусть Нилет мне поможет. Я так хочу поскорее увидеть отца и дедушку с бабушкой!

По случаю выздоровления принцессы назначили большой королевский бал.

Пригласили всех окрестных дворян. Королей соседних стран на этот бал не звали — их ожидали на следующем торжестве, посвящённом помолвке Финоры и Хино, назначенной через три месяца, в день, когда Финоре исполнится двадцать четыре года.

Как боялась того дня принцесса! Впервые она ждала своего дня рождения не с радостью, а с ужасом. Не такого подарка ей хотелось. «Это ещё не скоро, — утешала она себя. — Я снова могу заболеть. Да и случиться может всякое, вдруг наши страны рассорятся?» Она была готова снова отправиться в комнату Уходящих, лишь бы не попасть в руки старого короля.

Подготовка к балу и выбор тканей для платья не могли отвлечь её от тяжких дум.

— Посмотрите, ваше высочество, что привёз караванщик! Какой чудесный переливчатый шёлк, какие искрящиеся ленты! — восхищалась Нилет. — Вы будете самой прекрасной принцессой на Иэне. Какой цвет вы выберете?

— Полагаюсь на твой вкус, Нилет, — с грустной улыбкой ответила Финора.

— Ну какой у меня может быть вкус, госпожа, — потупилась служанка. — Я сама-то вечно одеваюсь в красное с зелёным, надо мной все смеются. Тогда уж пусть ваша матушка выберет.

— Хорошо, так ей и передай. Лет-то тебе сколько?

— Недавно шестнадцать исполнилось. До Первой Прогулки ещё не скоро. Вот же везёт вашему высочеству: еще год, и Первая Прогулка…

— А скажи, тебе хотелось бы прогуляться? — заговорщицки спросила Финора, чуть придвигаясь к ней. Они сидели на оттоманке, а перед ними стоял раскрытый короб с шелками.

— Раньше времени? Да упаси Десятеро, — Нилет растопырила пальцы в защитном жесте. — Хотя… — она понизила голос до шёпота, — по правде говоря, очень хотелось бы. Иногда с трудом удерживаюсь, чтобы не выскочить хоть на минутку.

— А тебе когда-нибудь снилось, что ты на улице? — принцесса тоже перешла на шёпот. — Что ты идёшь по саду, вокруг деревья, и ты можешь к ним прикоснуться. А над тобой небо с облаками… Или со звёздами. И ты можешь побежать куда угодно, и никто тебя за это не накажет.

— Не снилось, — вздохнула Нилет и встала. — По правде говоря, я снов вообще не вижу. Три часа за ночь поспать удаётся, да и то урывками, какие уж тут сны. Ладно, ваше высочество, я отнесу шелка к вашей матушке, и она выберет, в чём вы будете на балу. Разрешите идти?

— Ступай, — кивнула Финора и снова погрузилась в грёзы.

Читала она теперь гораздо реже — её любимую «Книгу волшебных историй» унесли обратно в хранилище, а на её место водрузили скучные «Устройство и законы стран Иэны», чтобы принцесса перед замужеством ознакомилась с историей соседних стран и их географией. Картинки в этой книге тоже были: портреты давнишних правителей, изображения ландшафтов, планы городов и подробные карты. Финора понемногу читала этот толстый том, в день по статье, но делала это насильно. Да, знать о других странах было необходимо, чтобы не ударить в грязь лицом перед иностранными гостями, а впоследствии — перед будущим мужем, но душа принцессы рвалась в иные дали.

Как же ей не хватало развлекательных книг! Как хотелось вновь следить за приключениями беззаботных парочек! Снова и снова она вспоминала ту минуту, когда граф Орион постучался в её двери, и каждый раз придумывала другое продолжение истории. Что, если бы она не прогнала его? Конечно, бросить всё и улететь на драконе с молодым графом она бы не решилась, но ведь можно было поговорить с ним подольше, расспросить о его жизни. Наверно, он очень много повидал, раз уж сумел найти где-то дракона и приручить его.

Можно было пригласить графа ко двору официально. Наверно, родители не стали бы возражать, ведь граф так хорош собой и галантен. На всех балах Финора могла бы танцевать с ним… Хотя нет, это бессмысленная надежда — если уж родители вознамерились выдать её за старого злодея Хино, то не позволили бы и словом перемолвиться с другим мужчиной.

Тогда ей оставался бы один путь — побег. Пусть не сразу, не в день знакомства, а через несколько месяцев. До той поры она и граф могли бы обмениваться письмами… У него такой красивый почерк! Интересно, что бы такого граф Орион мог ей писать, будь она с ним помягче? «Дорогая Финора… » Вот так, без всяких титулов и «высочеств». «Любовь моя, Финора…» Нет, сохрани Десятеро, какой позор будет, если это послание попадёт не в те руки!

Вопреки своим мыслям, принцесса поймала себя на том, что стоит и улыбается, а вовсе не трепещет от страха из-за собственного безрассудства. И ещё спустя минуту разочарованно подумала о том, что судьба этой истории с графом — стать всё той же несбыточной мечтой, какой была и прогулка до совершеннолетия. Совершеннолетия, которое теперь неизбежно сулило лишь крушение всех надежд и девичьих грёз. Реальностью которого был этот ужасный король Хино и неотвратимость брака с ним. Союза, в котором судьба трёх его предыдущих жён станет единственным избавлением.

— Ваше высочество! — пронзительно закричала Нилет ещё из коридора, вырвав принцессу из мира грёз. Двери распахнулись, и юная служанка вбежала с охапкой тряпок в руках. — Ваша августейшая матушка выбрала для вас ткань. Вы будете на балу в васильковом!

Бальный зал по праву считался гордостью Финорского дворца. Десять — по числу управителей мира — маленьких площадок для музыкантов, расположенных возле одной стены на разной высоте, обеспечивали всюду ровный и чистый звук. Музыкальная наука Финории ещё не достигла заоблачных высот, и оркестр состоял всего лишь из лютней, труб и барабанов, а высокими нотами украшала мелодию единственная флейта, простая и деревянная. Для флейтиста отвели отдельную площадку на среднем уровне, с правой стороны. Барабанщик сидел в самом низу и отбивал ритм в две огромные литавры, украшенные золотыми шнурами, а по краям от него стояли два трубача с большими басовыми трубами — один поближе, другой подальше. Также на нижнем уровне сидели лютнисты. Лютни были и на среднем уровне, кроме того, здесь же располагались трубачи с трубами поменьше. На самых верхних площадках, помимо трубачей и лютнистов, стоял юный музыкант, ударявший молоточком в металлический треугольник для создания акцента в конце куплетов.

Толстые, мягкие ковры, купленные по баснословной цене в далёкой Химерии, украшали стены бального зала вместо картин. На них изображались жанровые сцены, исполненные с особым изяществом: сбор цветов на лугах, таинство Первой Прогулки, объяснение в любви возле ручья под сенью леса. Никто не нашёл бы тут исторических событий и кровавых баталий — ковры должны были нести радость и умиротворение, но повесили их в зале не только для этого. Сохранить музыку в первозданном виде, не дать эху испортить чистоту звука — вот основное назначение ковров! Их чудесный вид поражал воображение, но на самом деле они служили не зрению, а слуху.

Балы были единственным развлечением Финоры, если не считать книг. С десяти лет она появлялась на них — по законам страны детям не запрещалось быть на балах, и юных наследников знати привозили в закрытых экипажах, чтобы не нарушать традицию. Маленькой Финоре частенько приходилось танцевать со своими ровесниками. Каждый раз подготовка к балу и обсуждение будущего платья с матерью и служанками становились целым событием. Но таким редким! Балы случались от двух до четырёх раз в год.

Финора-средняя тщательно следила, чтобы цвет и фасон дочкиных нарядов не повторялись. Для самой же принцессы пошив платья и разучивание новых танцев были игрой: она выбирала оттенок ткани, отделку, украшения, и мечтала, как однажды ненавистный закон отменят, и все дети будут танцевать в парке под звёздами, а после танцев можно будет бегать между деревьев в догонялки и рвать спелые сливы прямо с ветвей… Но это были всего лишь мечты, такие же несбыточные, как и её теперешние грёзы о графе Орионе.

— Хороша наша принцесса, — сказала Ирмеф из-за портьеры, глядя на танцующую знать. — Вот только исхудала слишком от болезни. И бледная стала, как белая мышь.

— Все от болезней страшными становятся, — ответила одна из кухарок. — И простые, и принцессы.

— Красота, она не в титулах, — добавила другая, — вон у Ирмеф дочка — кровь с молоком! Волосы черней угля, личико белое, глаза как небеса. Одень её в шелка, и не отличишь от королевишны.

— И имя на королевское похоже — на «ра» кончается.

— Признавайся, Ирмеф, нарочно дочку Флирой назвала?

— Да отвяжитесь вы от меня, побойтесь Десятерых, — отмахнулась Ирмеф. — Как ни назови — всё равно моя кровиночка сейчас не с графьями пляшет, а выпивку разносит.

— Не дело такой красавице на кухне служить, — не унимались работницы.

— Ей бы фрейлиной стать. Скоро для Финоры будут набирать фрейлин, вот бы и твою Флиру взяли.

— Да, как бы хорошо вышло! Уехала бы твоя Флира в Хинорию, да вышла бы там за какого-нибудь маркиза.

— Захлопните рты! — шикнула на них Ирмеф. — Вон моя дочурка идёт.

Кухарки и служанки умолкли, лукаво переглядываясь. Из бального зала вышла статная темноволосая девушка лет двадцати четырёх, в сером форменном платье и белом переднике. Кружевная наколка держалась на чёрных кудрях двумя серебряными булавками. Голубые глаза Флиры смотрели из-под пушистых ресниц спокойно и холодно. Тяжёлый поднос, уставленный грязной посудой, она несла изящно, словно он был невесомый. Плавными шагами Флира проследовала на кухню, не удостоив болтливых работниц взглядом, лишь на секунду встретившись глазами с матерью. Остальные женщины с завистью посмотрели ей вслед.

— Простите меня десятеро, но я думаю, Ирмеф, что твоя дочка красивее Финоры, — сказала судомойка.

Никто ей не возразил — все понимали, что это правда. И лишь пожилая кухарка, та, что затеяла разговор, сказала, покачав головой:

— Красива, спору нет. Но как бы от красоты-то беды не вышло.

Ирмеф глянула на неё исподлобья, однако промолчала. И тут грянула музыка.

Каждого бала принцесса ждала, словно чуда, но сегодня всё было иначе. Ни прелестное васильковое платье с сапфировой диадемой, ни восхищённые взгляды придворных не радовали Финору. Лишь в музыке находила она утешение — нехитрые мелодии уносили её вдаль, в прошлое, в ту ночь, когда она обронила заколку, и будущая свадьба с Хино казалась всего лишь страшной сказкой. Правила этикета велели скрывать свою тоску, и принцесса выглядела весёлой и счастливой. Ни родные, ни гости не знали, каково приходится Финоре. Они говорили ей дежурные комплименты и радовались её чудесному — не иначе! — спасению.

Прошло уже восемь танцев, когда распорядитель объявил о приезде нового гостя — должно быть, тот задержался из-за пурги. Ведь пока принцесса болела, в Финории наступила зима, и все окрестности замело снегом. Завидев вошедшего, Финора встрепенулась — его фигура показалась ей знакомой. Списав это на чаяние выдать желаемое за действительное, она вновь вернула внимание музыкантам, которые временно прекратили играть, и стала с чересчур преувеличенным интересом изучать инструменты взглядом.

— Посланец из дружественной Хинории граф Орион! — провозгласил распорядитель, и у принцессы подогнулись колени. Ей пришлось призвать на помощь всё своё самообладание, чтобы не упасть. Поняв, что с её стороны куда более странно выглядит полное отсутствие интереса к гостю, Финора повернула голову в его сторону, встречаясь с ним глазами ровно в ту же секунду. Но лишь на мгновение, сразу за которым граф отдал шапку слуге, поклонился собранию и скользнул по принцессе небрежным взглядом.

«Он разлюбил меня», — подумала Финора, и мир вмиг стал серым, как простыни на ложе Уходящих. Она отвернулась и попыталась придать своему лицу любезно-ледяное выражение, моля Десятерых, чтобы поскорее заиграли музыканты и её пригласил какой-нибудь князь или герцог, но всё сложилось иначе. Музыканты действительно заиграли — после того как распорядитель объявил трижды-шаг, модный танец, завезённый из солнечной Химерии — но никто из местных дворян не успел пригласить принцессу.

Едва зазвучало вступление, как перед Финорой оказался граф Орион. Он церемонно поклонился и протянул ей руку. От такой неслыханной дерзости по залу прокатилась волна ропота. Принцесса хотела отвергнуть нахального кавалера. И как только он посмел предложить ей танец, когда его стараниями вместо этого бала вполне могли сейчас идти поминки по ней, Финоре? А если слухи об этом танце дойдут до Хино, не сносить ей головы. «Благоразумнее будет отказаться», — подумала она, но в то же мгновение рука её сама легла в его руку, а взгляд устремился к нему.

«Что я творю?» — с ужасом осознала содеянное принцесса, а граф уже увлекал её на середину зала под звуки знакомой мелодии, которая сейчас играла как-то по-особенному. То ли музыканты изменили темп, то ли сердце Финоры застучало быстрей. Магия музыки захватила принцессу… А граф уверенно и бережно вёл её, не отрывая глаз, и остальные пары расступились, давая им простор.

Трижды-шаг — танец подвижный, и кружащейся паре нужно много места. Не сразу он прижился в холодной и чопорной Финории, долгие годы старшее поколение ругало его за некоторую вольность: уж слишком близко находились друг к другу дама и кавалер, но постепенно танец проник в высшие круги и стал обязательным не только на королевских балах, но и на обычных вечеринках.

Подумать о том, так ли уж не правы были мудрые старшие поколения, Финора не успела, ибо калейдоскоп ощущений, захвативший её в головокружительный вихрь, в то же мгновение заставил благоразумие капитулировать. Руки графа, что сомкнулись на талии, превращали в реальность её самое заветное желание об объятиях, о которых она чуть не попросила его в безрассудном порыве, едва успев поднять голову с ложа Уходящих. Не успевший покинуть его запах мороза заставлял жалеть, что существующие рамки приличия не позволят прижаться ближе, и оттого принцесса делала ещё более глубокие вдохи каждый раз, когда танцевальные движения требовали приблизиться к партнёру плотнее. Стремилась запечатлеть в памяти этот чистый, свежий, казавший таким непокорным аромат. Граф Орион пах свободой.

Финории, Хинории и другим странам Иэны не скоро ещё предстояло погрузиться в унылые времена чёрных и серых одежд: приглашённые блистали многоцветьем тканей. И если мужские костюмы не отличались чрезмерной пестротой, то наряды женщин были подобны цветам. Пышные, хотя и без кринолинов, юбки, широкие газовые ленты, привязанные к рукавам у плеча и ниспадающие до пола, прозрачные шлейфы в тон платью, закреплённые на причёске — всё это создавало волшебную картину, но даже на фоне этого великолепия тёмно-васильковое платье Финоры было словно яркая искра. Все невольно загляделись на молодую пару: кто-то с умилением, кто-то с завистью, а родители принцессы, царственные Финора и Фино — с тревогой.

— Как красива наша дочь, — шепнул король королеве.

— Что это за молокосос? — неприязненно спросила она. — Едва заявился, и сразу кинулся к принцессе. Как будто здесь мало дам пониже рангом.

— Впервые вижу этого выскочку, — признался Фино. — Сказали, что он из Хинории. Может, принёс вести от старого короля? Что, если тот расторгнул помолвку?

— Не дай Десятеро, — испугалась королева. — Смотри, по-моему, этот белобрысый что-то говорит ей на ухо. Мне это не нравится!

— Когда объявили танец, она могла не подать руки. Но почему-то приняла приглашение.

— Это всё её врождённая мягкость характера, — покачала головой Финора-средняя. — Я уверена, что у неё просто не достало решимости отказать наглецу.

— А по-моему, она вполне довольна, — заметил Фино. — Они болтают, словно знают друг друга давно.

— Даже, я бы сказала, не болтают, а воркуют. Как бы не пошли слухи. Сегодня же напишу будущему супругу Финоры, чтобы не посылал к нам этого, как его, Омирана?

— Ориона. Графа, — уточнил король. — Кстати, я не припомню такого рода среди Хинорской знати. Надо проверить по геральдической книге — уж не вымышленное ли это имя? Завтра с утра дам задание звездочёту.

— Я вне себя, — сказала королева, сохраняя на лице улыбку. — Давай прервём танец.

— Не будем создавать лишнего шума, — возразил король. — В наших силах сделать так, чтобы наглец навсегда позабыл нашу дочь.

— Ты хочешь возродить смертную казнь? — ужаснулась королева. — Как в дикой Хинории?

— Нет, конечно. Побойся Десятерых, как ты могла обо мне такое подумать? Достаточно припугнуть его. Для этого у нас достаточно средств и верных людей.

— Пожалуй, ты прав, — согласилась она. — Скорей бы танец кончился, ну почему они все такие длинные?

— Восемь минут хочешь не хочешь, а отдай, — улыбнулся Фино. — Это правило ещё более железное, чем запрет выходить на улицу до совершеннолетия. Кстати, о совершеннолетии. Не пора ли нам начать подготовку? У Финоры нет ни одной фрейлины.

— Да, завтра же составим список подходящих девушек. Они все должны быть совершеннолетними, незамужними, хорошо образованными…

И королевская чета погрузилась в обсуждение, будто забыв о танцующей паре. Судьбу Финоры решали без неё.

— И снова я прошу простить меня за дерзость, — сказал граф, едва в танце началась медленная часть и музыка заиграла тише.

— Вы в своём обыкновении, — отвечала принцесса. — Улыбайтесь же, на нас смотрят. Виноватую мину прибережёте на потом.

— Вы тоже в своём обыкновении, — сказал граф с такой очаровательной улыбкой, что Финора покраснела — не то от стыда, не то от другого чувства, неведомого ей самой. — Вы прекрасны, как синяя оса, и столь же больно жалите. Да, я поступил дерзко, но нам доподлинно известно, что того самого «потом» может и не наступить. Это был единственный способ поговорить с вами без посторонних ушей.

— Говорите, у вас три минуты. Потом опять начнётся быстрый танец, — приказала Финора, разочарованная, что этот, вероятно, единственный момент, в котором она могла побыть в плену рук графа, он решил испортить очередным бессмысленным разговором.

— Этот бал худшее, что только можно было придумать, — без всяческих экивоков и книксенов заговорил Орион. — Уже этим вечером королю Хино доложат, что слухи о вашем чудесном выздоровлении самая что ни на есть правда, и он окончательно утвердится в желании сделать вас своей женой.

— Что поделать, моя хворь и выздоровление — ваших рук дело, граф, — будто поддерживая его сравнение с синей осой, ядовито отозвалась принцесса. — Пора бы вам уже принять то, что мне известно наверняка: от судьбы не уйти. А эти ваши попытки выглядят просто смешно. Дайте угадаю: у вас созрел очередной план? Знаете, не откажу себе в удовольствии его услышать и хорошенько посмеяться! — процедила она сквозь широкую улыбку, которая на протяжении всего вечера не сходила с лица и от которой нещадно сводило скулы. — Говорите!

— Упадите в обморок и притворитесь, что болезнь вернулась к вам. Тогда Хино потеряет к вам интерес, и брачный договор расторгнут, — граф Орион, очевидно, куда лучше Финоры следивший за отведёнными на разговор тремя минутами, с ходу повиновался.

— Если это шутка, то на редкость неудачная.

— Я не шучу. Это лучший способ отвадить от вас этого негодяя.

— Я не смогу обмануть лекарей!

— Сможете — просто не подпускайте их к себе. Как не подпускали в подростковом возрасте.

— Граф, вы в своём уме? Опустим то, что вы так бесцеремонно в курсе всего, что со мной происходило даже в детстве! Опустим. Вы на самом деле серьёзно предлагаете мне обмануть всех, включая моих родителей? Ни за что!

— Жаль. — На его лицо упала тень грусти, а истекающее время не предполагало возможности продолжить спор. — Тогда мне придётся убить Хино на турнире, — констатировал он так, словно гибель короля Хинории была лишь несвершившимся фактом.

— Вы так уверены в своём мастерстве? А вы не думали о том, что ОН может вас убить? — Финора не хотела, чтобы её и без того скорбную участь омрачила ещё и нелепая гибель графа.

— Я не подпущу к вам это исчадие Подземья. Даже ценой своей жизни.

— Граф, оставьте свою идею. Это безумство.

— Вы хотите замуж за Хино? — спросил он, пристально глядя ей в глаза, и принцесса чуть не пропустила положенный в этом месте поклон.

— Не хочу, — вырвалось у неё. — Я боюсь этой свадьбы, как ночного кошмара, но никогда не пойду против родительской воли. Я принцесса, если вы забыли, а титул накладывает не только права, но и обязанности. Те, о которых вы, даже наблюдая за мной много лет, понятия не имеете и иметь не можете! Не вам судить меня. И закончим этот бессмысленный разговор.

— Жаль, — повторил граф Орион, вновь не став спорить. — В таком случае последняя просьба — не просьба даже, а совет: нарушьте правило. Выйдите на улицу до совершеннолетия, чтобы взгляд дракона не пропал зря.

— И что будет? — прищурилась принцесса. — Поведайте, вы не так давно обронили, что не имеете от меня секретов!

— Я бы с радостью, да только три минуты истекли, — блеснул улыбкой граф и закружил её в стремительном вихре танца — началась финальная часть трижды-шага. Теперь было не до разговоров. Летящая мелодия, быстрый темп и словесный поединок наполнили обоих куражом, и остаток танца прошёл так энергично, что когда отзвучал последний аккорд, им все зааплодировали.

Граф отвёл свою даму к дивану, где сидели её царственные родители, отвесил им церемонный поклон и затерялся в толпе.

— Ты бледна, дочка, — заволновалась королева. — Не нужно много танцевать после болезни.

— Да, — Финора провела рукой по лбу, стирая капельки пота. — Я лучше отдохну. — Она села — точнее, упала — на соседний диван и выхватила веер.

Король сам предложил ей прохладного напитка и весело сказал:

— А мы с твоей мамой обсуждали твою будущую помолвку! Мы решили, что самое время начать набирать для тебя фрейлин.

Стакан дрогнул в руке принцессы. Она не ответила.

Прислуга смотрела на танцующих. Это не возбранялось, лишь бы не заходили без дела в зал. Ирмеф и её дочь Флира стояли в стороне от остальных служанок и вполголоса переговаривались, глядя на танцующую пару.

— Какое платье у принцессы! Сколько оборок! А как шлейф за ней летит — будто облачко синее, — на все лады восхищалась Ирмеф нарядом Финоры.

— На то она и принцесса, чтоб в шелках ходить, — сказала в ответ Флира.

— Да… Кому что на роду написано. Кому на балах плясать, а кому грязную посуду отмывать. Это платьишко синее на тебя надеть — оно бы во сто раз лучше смотрелось. К чёрным волосам синее больше идёт.

— Мама, на каждом балу я с детства слышу от тебя одно и то же. Хватит, прошу тебя. Я — не принцесса, и точка. Мне не видать балов и шелков, — с горечью сказала Флира.

— Не видать, — вздохнула Ирмеф. — А всё ж ты красивей нашей принцессы — даже служанки с этим согласились. Она хоть и принцесса, а словно коза облезлая. Никогда белый волос не обойдёт по красоте чёрный! И имя у неё грубое, даром что королевское. Фи-нора, — скривившись, словно выплюнула Ирмеф.

— Граф, похоже, так не считает, — возразила Флира. — Глядит на неё, как на картину.

— Этот нищеброд? — фыркнула Ирмеф. — Да он сам облезлый! Хороша парочка: он облезлый и она облезлая. Ей бы черноволосого кавалера, хоть не так позорно бы смотрелись эти пляски. Ты, дочка смотри: когда будешь выбирать жениха — тёмненького выбирай.

— А если мне нравятся светленькие? — процедила Флира, пристально следя за кружащейся парой.

— Кстати, насчёт светленьких, — понизила голос Ирмеф. — Завязывай свои шашни с конюхом.

— Кто тебе сказал? — дёрнулась Флира.

— Я сама не слепая.

— Тебе наврали!

— Наврали не наврали, а ты себя загубишь. Тебе с твоей красотой не конюх нужен, а принц.

— Зачем так высоко? Мне б и графа хватило, — задумчиво ответила Флира.

Королева Финора-средняя не стала выпытывать у дочери, кто с ней танцевал. После жаркого трижды-шага она затеяла разговор о фрейлинах, а потом незаметно подвела его к будущей свадьбе. Принцесса рассеянно кивала, обмахиваясь веером, а сама искала в пёстрой толпе графа Ориона. Но тщетно — он словно растаял в воздухе. «Может, дракон его унёс?» — подумала Финора.

Мать втолковывала ей о долге королевских дочерей и важности брачных союзов между правящими династиями, а Финора вспоминала серые глаза графа и его чуть насмешливый голос. Мать говорила ей одно — граф другое. «Упадите в обморок», — вспомнила Финора. Легко сказать! Под заботливыми, но строгими взглядами родителей она не способна была на притворство, любые попытки выглядели бы неуклюжими, нарочитыми, и она всего лишь выставила бы себя в глупом свете, чего принцессам не позволительно, поэтому Финора с вежливой улыбкой выслушивала слова матери и кивала.

Распорядитель объявил ригодон. К Финоре сунулся было какой-то вельможа, но королева жестом дала ему понять, что принцесса сегодня больше не танцует. В этот момент к королю подошёл военный из числа охраны, почтительно согнулся в поклоне, и Фино что-то шепнул ему на ухо.

— Будет сделано, — одними губами ответил военный и, отдав честь, удалился.

Принцесса не понимала, что это означало, но сердце её глухо забилось. Что за приказ отдал отец? Не угрожает ли опасность графу Ориону? Но выдавать свою тревогу было нельзя, и Финора пустилась в обсуждение с матерью фасона свадебного платья. Вскоре к ним присоединилась Финора-старшая, а затем — пожилая герцогиня, когда-то блиставшая при дворе, и принцессе стало совсем тоскливо. Лишь хорошее воспитание и намертво вбитый этикет заставляли её поддерживать разговор.

Король Фино внимательно наблюдал за беседой женщин. На этом балу он почти не танцевал. Будь в бальном зале поярче свет, можно было бы заметить чуть заметные морщинки напряжения на его лице — король ждал важного донесения, но гонец почему-то не шёл. Музыканты играли танец за танцем, приглашённые веселились и пили вино, разносимое слугами, дочь выглядела счастливой — чего ещё можно желать? Но жизнь королей так устроена, что они никогда не отдыхают душой. Слишком много вожжей нужно одновременно удержать в руках.

Разносчик сладостей на миг склонился к сидящему королю и шепнул ему одно слово: «Пришёл». Все приняли это за обычный поклон и не обратили внимания, лишь принцесса сжала губы и тревожным взглядом проводила отца, который царственно кивнул всему собранию и удалился.

Король волен выходить и приходить, когда захочет, он никому не обязан давать отчёта в своих действиях. Тем не менее Фино, чтобы не будоражить придворных, не показал ни малейшим движением, что торопится. Он уходил степенно, как подобает королю, и снисходительной улыбкой отвечал на поклоны, хотя больше всего на свете ему хотелось броситься сломя голову в свой кабинет.

Едва он покинул зал, от строя у стены отделились двое солдат и пошли за ним на почтительном расстоянии. Коридоры в Финорском дворце были украшены жёлто-изумрудной мозаикой. Это были цвета герба: зелёный цвет символизировал зелёные луга Финории, а жёлтый — её золотые запасы. Больше двух цветов добавлять в герб не разрешалось — малоцветье с лихвой восполнялось хитрыми и сложными узорами. У солнечной Химерии был герб жёлтого и серого цветов, а у соседней Хинории, куда вскоре предстояло отправиться принцессе — чёрного и красного. Считалось, что чёрный символизирует плодородные пашни Хинории, а красный — её знаменитые вина, но народ поговаривал, что в гербе страны отражены чернота души её правителя и кровь его невинных жертв.

Фино поднялся на второй этаж. Здесь отделка коридора была скромнее и строже. Возле некоторых дверей стояли слуги, но у королевского кабинета ожидал ещё один человек — высокий, статный, в сером военном плаще. С его сапог падали тающие комья снега. Лакей, стоящий у входа, при виде короля распахнул дверь. Король, не глядя на него, стремительно вошёл, а следом за ним — человек в военной одежде.

— Где он? Вы схватили его? — спросил Фино.

— Я виноват, мой король, — ответил военный и согнулся в поклоне. — Мы ждали, когда он выйдет из дворца, но он обвёл нас.

— Я же велел оцепить дворец и никого не выпускать!

— Так и было сделано, ваше величество. Мы караулили почти час, но он так и не вышел. Слуги рассказали, что этот человек ушёл сразу после танца, но направился не к выходу, а наверх. На третьем этаже мы обнаружили открытое окно.

— Он что, спрыгнул в снег? Не смеши меня, Зейро.

— Прошу ваше величество простить меня, — снова поклонился военный, — но этот негодяй словно сквозь землю провалился.

— Вы прочесали парк и окрестности?

— Я отправил солдат. Отряд скоро вернётся.

— Час от часу не легче, — пробормотал король. — Только что моя единственная дочь вырвалась из лап смерти, и вот уже вокруг неё вьются всякие подозрительные люди. Надеюсь, что когда я увижу этого молодчика в следующий раз, он будет уже в кандалах. Как только что-то узнаешь — докладывай лично мне.

— Так точно, ваше величество!

— Упустишь смутьяна ещё раз — разжалую из капитанов.

Зейро молча поклонился.

Король вернулся к гостям и снова был весел и безмятежен, но лишь внешне. Он даже пару раз станцевал с придворными дамами и выпил ещё вина, но когда в одном из выходов замаячила фигура в военном плаще, чуть ли не бегом устремился к Зейро. Жестом разогнав любопытных слуг, Фино велел ему говорить.

— Случилось нечто из ряда вон выходящее, — сказал капитан. — Ваше величество, вы должны видеть это сами.

— Подземье, — выругался король. — Собери мою охрану. — И крикнул: — Подать шубу и шапку! Мне угодно подышать свежим воздухом.

Зимы в Финории не столько морозные, сколько снежные. Во время бала как раз случилась метель, и слугам хватало работы: скребки, мётлы и деревянные лопаты все были при деле. Но капитан Зейро повёл короля в тот участок парка, где снег не расчищали. Впрочем, отряд солдат уже протоптал туда дорожку.

— Говори, что нашёл-то? — потребовал король.

— Следы, ваше величество, — ответил капитан. — Но непростые. Пока не замело, поспешил доложить вам. Пару из них мы накрыли плащом, чтобы вы увидели своими глазами.

— Звучит так, словно ты нашёл след Лесного Человека, — усмехнулся Фино, отплёвываясь от летящего в лицо снега.

— Если бы так, ваше величество, — грустно отозвался Зейро. — Это было бы счастьем.

Впереди шли с факелами пятеро солдат Зейро, за ними — король, а позади него восемь человек охраны. Королевский парк в чём-то походил на лес — большой, красивый, ухоженный лес с подстриженными кустами и чисто выметенными дорожками. Маленькие озёра, выкопанные на месте родников, и тщательно созданная система ручьёв радовали глаз летом, но зимой тут делать было нечего. Изредка здесь проходили скучающие придворные, которым взбрело покататься на лыжах, а больше никого не интересовали зимние окраины парка. В молодости Фино часто прокладывал здесь лыжню вместе с друзьями, потом — с подрастающим Фино-младшим. Но после гибели сына король был здесь впервые.

Шли они по дороге, а не по кустам, поэтому быстро достигли цели. Впереди за деревьями чернела небольшая группа.

— Это мои люди, — предупредил Зейро. — Мы пришли, ваше величество. Эй! Уберите плащ и посветите! — приказал он солдатам.

Взметнулась серая ткань, несколько факелов опустились над небольшой площадкой на поляне, и король шагнул ближе. В снегу зияли две огромные, в полтора шага длиной, неровные вмятины. Как ни старались солдаты, метель всё же успела прикрыть следы, но даже примятые плащом, они сохранили очертания длинных когтистых лап.

Несколько мгновений король смотрел на следы, потом словно опомнился:

— Накройте снова плащом и покажите звездочёту. Авось как-нибудь доковыляет сюда. А потом засыпьте снегом. И всем держать языки за зубами!

Фино выхватил факел у одного из солдат и зашагал обратно. Охрана двинулась за ним.

— Слышали? — крикнул капитан. — Выполняйте. За звездочётом пойду сам.

* * *

— Ну что, вернулся несолоно хлебавши? — спросил Дааро. Они только что приземлились на вершине холма, с которого днём и в хорошую погоду можно было разглядеть золотые башни Финорского дворца. Сейчас же мела метель, и всё казалось серым. — Может, пора домой?

— Ты же не мёрзнешь, — ответил граф Орион. — А мне лишний час погоды не сделает.

Дракон стоял посреди снежной вершины, как изваяние, а граф сидел у него на спине и смотрел в сторону королевского замка.

— Наверно, ты надеялся, что сегодня я наконец-то унесу вас обоих?

— Нет. Уже не надеялся, — покачал головой граф. — Я смирился с тем, что не нужен ей. Но всё равно так тоскливо возвращаться одному. Давай ещё немножко послушаем, как падает снег.

— Это для людей снег, — сказал Дааро. — А мы, драконы, видим снегопад как мириады разноцветных искр, светящихся в темноте. Каждая искра — целый мир. Большой мир с людьми, животными, растениями. Там тоже правят короли, кто-то рождается и умирает, а любовь лишает людей разума. Когда снежинка падает на землю, в мире воцаряется спокойствие. Но ненадолго, лишь до первой оттепели. Стоит солнечным лучам растопить маленькую звёздочку, все её жители погибают. А некоторые и ещё раньше — под копытами животных, полозьями саней и людскими сапогами. Весной наступает большая жатва, ни одному сверкающему миру не удаётся спастись. С утренними туманами растопленный снег улетает обратно ввысь, чтобы через полгода снова стать множеством миров. Снова будут построены дворцы, взойдут на трон короли, и миллионы людей положат свои жизни на алтарь любви. Снова вырастут цветы на лугах и заиграет музыка, прославляющая эти чудесные миры. Всё будет как прежде, но ни в одном из них не возродится ни один человек. Не повторится ничей взгляд, ничей голос, не повторятся черты лица и оттенок волос. Никогда больше не взметнётся рука знакомым жестом, не зазвучит знакомый смех. Все люди будут новыми. В природе всё повторяется, кроме путешествия души.

Граф Орион соскользнул с его чешуйчатого бока, сделал несколько шагов по колено в снегу, а потом рухнул навзничь в пушистую холодную перину, раскинув руки.

* * *

Линарий, пожилой звездочёт в синей мантии, стоял в своей библиотеке, опираясь на конторку. За его спиной поднимались нескончаемые стеллажи с книгами, по бокам от конторки горели массивные свечи в напольных канделябрах — зимой в Финории темнеет рано — а напротив в бархатном кресле восседал король Фино.

— Присаживайся, Линарий, — сказал он. — Не нужно церемоний. Возраст не щадит никого, ни королей, ни звездочётов.

— Благодарю, ваше величество, — склонился тот и занял второе кресло. Их с королём разделял небольшой столик с гадательными принадлежностями: стекляшками, цветными картонками, заговорёнными монетами и прочей мишурой, в которой королям разбираться не положено.

— Расскажи, что открыли тебе звёзды. Действительно ли мои солдаты нашли драконьи следы, или это чья-то глупая шутка?

Звездочёт ответил не сразу. Глубокие морщины легли на его чело. Фино не торопил старика — тот издавна был его наставником. Ещё до восшествия на престол Фино спрашивал совета у мудрого Линария и ни разу об этом не пожалел. Предсказательные карты старого мудреца всегда сбывались. Но сейчас что-то не давало Линарию открыть королю всю правду.

— Я составил карту, — ответил наконец звездочёт. — И весьма поражён результатом.

— Так дракон это был или нет? — нетерпеливо перебил Фино.

— Да, можно сказать, что это был дракон.

— Что значит «можно сказать»? Дракон или нет?

— Дракон. Но… — звездочёт запнулся, — другие виды гадания не показали, что дворцу угрожает опасность. Поэтому я склонен полагать, что дракон был либо умирающий, либо… ложный.

— Ложные бывают грибы и слухи! А драконы, как и люди, все одинаковые. Они либо есть, либо их нет. Были следы — значит, был дракон. Придётся объявить облаву.

— Не торопитесь с выводами, ваше величество. Ложного дракона невозможно изловить.

— Линарий, я же просил: без церемоний. Я никогда не слышал о ложных драконах. Объясни мне простыми словами, что означает это выражение — как сорок с лишним лет назад объяснял глупому сорванцу, что короной нельзя ковырять землю.

— Хорошо, без церемоний. Ты видел зимой ложное солнце над горизонтом? Примерно ту же природу имеют и ложные драконы. Явление практически не изучено, описанных случаев не так много, но ни разу оно не нанесло людям вреда. Ложный дракон — это как бы видимость дракона, но материально осязаемая. Как тень, как мираж, обладающий весом. Если ты прикоснёшься к ложному дракону, рука не пройдёт сквозь его шкуру. Если ты всадишь в него стрелу, она не упадёт на землю, а исчезнет вместе с ним. Ложные драконы недолговечны и держатся не больше часа. Откуда они берутся, не знает никто.

— Интересно, — протянул Фино. — А почему я впервые слышу об этом на шестом десятке?

— Явление ещё более редкое, чем шаровая молния, но напугать людей способно не в пример сильнее. У звездочётов негласный уговор не упоминать о нём без необходимости.

— Хорошо, пусть будет ложный. Солдатам объявим, что следы вылепили озорники. Если слухи расползутся — придётся показательно выпороть какого-нибудь мальчишку. Но действовать я буду так, словно дракон был настоящий. Не потому, что не верю тебе, мой мудрый наставник, а потому что я король и отвечаю за безопасность моего народа. Сегодня же велю расставить лучников на высоких башнях. Солдаты будут дежурить и днём и ночью, в любую погоду, чтобы ни один дракон не сунулся в города Финории, будь он хоть настоящий, хоть ложный.

— На всё воля вашего величества.

— А теперь скажи мне, Линарий, что ещё могло быть там на снегу.

— Вам мало двух версий?

— Трёх. Настоящий дракон, ложный дракон, неудачное озорство. Что ещё? Чем больше версий, тем лучше. Плохим я был бы стратегом, если бы делил мир только на чёрное и белое. Не бойся, говори любой бред. Например, скажи, что это вообще был не дракон, а какой-то другой зверь.

— Драконы не звери, — заметил Линарий. — Они сочетают в себе свойства и животного, и человека, и растения, и грозовой тучи, а также существа иных сфер, нам неведомых.

— Без книжных премудростей. По-простому. Могло ли это быть животное, зашедшее в королевский парк в поисках пропитания? Обычное животное, пусть и очень большое?

— Теоретически могло. Но…

— Без «но». Это уже четвёртая версия. Какая будет пятой? Не молчи, Линарий, ведь ты знаешь о драконах — да и о мире в целом — больше, чем я. Дай мне ещё хоть одно объяснение! У тебя больше простора для мысли.

— Благодарю, — с лёгким поклоном сказал звездочёт. — Хорошо, слушай. Но учти, Фино, это самая бредовая из всех версий, и опираться на неё не стоит. Она состоит в том, что дракон мог быть настоящим, но не представлял опасности.

— Это как? — нахмурился король. — Беззубый, что ли? Или на последнем издыхании?

— Нет. Обычный дракон, только дружелюбный.

— Дружелюбный дракон? — король расхохотался и встал. Тотчас же почтительно поднялся и старик. — Благодарю, Линарий, с таким звездочётом мне и шута не надо. Держи вознаграждение, — Фино с улыбкой вручил ему увесистый кошелёк с золотыми монетами. — А если серьёзно, то Финории не страшны ни драконы, ни иноземные враги, пока у меня есть ты, старый друг.

— Я счастлив служить вашему величеству, — ещё раз поклонился Линарий.

— Тысячу раз я пожалел, что не послушал тогда твоего совета и разрешил сыну пойти на турнир… — Они оба помолчали в знак памяти о Фино-младшем, и король, не прощаясь, вышел.

Звездочёт спрятал золото в секретном ящике массивного шкафа, затем взял с полки стеклянный шар и положил его на гадательный стол в специальную выемку. Сам сел в кресло и устремил взгляд в глубины зеленоватого стекла, но через минуту встал и передвинул одну свечу. Снова сел, и снова встал, чтобы подложить под шар лист чёрной бумаги. Так он прилаживал вокруг него предметы и освещение примерно полчаса, после чего наконец успокоился, устроился в кресле поудобней, накинув на плечи меховой плащ, и застыл в неподвижной позе до утра.

* * *

— Ваше высочество, я разложила в гардеробной новые шелка. Такой красоты я никогда в жизни не видела! Вроде белый, а голову наклонишь — и он уж зелёный с красными крапинками, и блестит как снег. Другой вроде пурпурный, а в складках голубой проскальзывает. А какое шитьё! Мне бы таких узоров ни в жизнь не вышить. Дух от красоты захватывает, — тараторила Нилет.

Финора молчала. Она знала, что горничная пытается зазвать её в гардеробную, чтобы принцесса выбрала себе наряд для следующего бала, посвящённого торжеству помолвки. Перед всем двором нужно было делать вид, что она радуется и пребывает в счастливом ожидании, но заставлять себя улыбаться ещё и перед служанкой — это было выше её сил.

— Хватит, Нилет. Я не могу слышать о нарядах.

— Но её величество разгневается…

— Нилет, если ты не прекратишь, то разгневаюсь я.

— Но платье для помолвки…

— Пусть выберет матушка. Она сделала прекрасный выбор для прошлого бала, сделает и для этого.

— Слушаюсь, ваше высочество, — присела в реверансе Нилет и всхлипнула.

— Чего ревёшь? — сухо спросила Финора.

— Простите, ваше высочество, — Нилет вытерла слезинку. — Эти платья… Эти ткани… Они так прекрасны! У меня от них голова кругом, а вы даже взглянуть не хотите.

— Я подарю тебе их все, когда матушка сделает выбор.

— Спасибо вам огромное! — взвизгнула Нилет и бухнулась на колени. — Я никогда в жизни не была так счастлива! Но только, — она снова всхлипнула, — я ведь не об этом. Ежели вы даже на такие чудесные ткани смотреть не хотите, то что же у вас на душе сейчас творится?

У Финоры дрогнула нижняя губа.

— Поди прочь, Нилет, — тихо сказала принцесса. Горничная поклонилась и попятилась к выходу. — И вели слугам принести обратно мою «Книгу волшебных историй». Я ещё не дочитала её.

Нилет убежала, и Финора вздохнула с облегчением. Любое общение было для неё в тягость. До официальной помолвки оставался месяц, и после церемонии уже ничего нельзя будет изменить — она станет женой Хино и покинет родную страну навсегда. Мысль об этом отравляла каждое мгновение.

Финора встала с оттоманки и перешла в гардеробную — почему бы и впрямь не взглянуть на ткани? Может быть, всё же получится что-нибудь подобрать. Это помещение занимало не меньше места, чем жилая комната принцессы, но было не квадратным, а длинным. Массивные шкафы чёрного дерева с серебряными ручками стояли в два ряда вдоль стен, а над противоположным от входа рядом протянулось широкое сплошное окно.

Здесь было светло, но на каждом шкафу стоял канделябр со свечой, чтобы принцесса могла наряжаться и в тёмное время. Нельзя сказать, что шкафы были набиты платьями до отказа — Финора не держала одновременно более полусотни нарядов. Но шкафы служили ей также и хранилищем для других вещей, милых сердцу и совершенно не нужных: старых игрушек, коробок с бумагой для рисования, самодельных украшений и засушенных на память лепестков из букетов на каждый день рождения. Лепестки лежали в прелестной шкатулке из эмали, и набралось их уже двадцать три штуки.

В тоскливые часы Финора перебирала эти мелочи, и ей становилось легче. Но теперь даже они не приносили утешения. Будущее надвигалось неумолимо, как чугунная стрелка городских часов на главной башне.

В торцах гардеробной находились большие зеркала во всю стену, которые до сих пор немного пугали Финору (в детстве поход сюда был пыткой — девочке казалось, что из бесконечного зеркального коридора на неё кто-то смотрит), а перед шкафами со стороны входа стоял ряд стальных квадратных вешалок с поперечинами. На них-то служанка и развесила новые ткани.

Пару минут Финора вглядывалась в серую дымку зазеркалья. Оно притягивало её, как магнитом. Страх, ещё не забытый, всколыхнулся вновь, но теперь с ним было и другое чувство. «Уйти бы туда. Спрятаться за стеклом, чтобы никакой Хино не нашёл», — подумала она и, сделав над собой усилие, перевела взгляд на многоцветье шелков.

Кроваво-алая широкая полоса тяжёлого шёлка была ярче всех. В этом отрезе, как и в прочих, сверкали блёстки и переливались дополнительные оттенки, хитро спрятанные во внутренних нитях, и Финора невольно залюбовалась. Но было в этом цвете что-то тревожащее, гнетущее, как в красивой, но страшной сказке.

Этот цвет напоминал о боли. Финора, как особа королевской крови, не занималась работой на кухне, но порезаться и ей случалось — и ножницами для волос, и канцелярским ножом — всякое бывало. Воспоминания даже о такой небольшой боли заставили её поморщиться. Почему мир так устроен, что всё пропитано болью — и рождение, и смерть? Почему за всё нужно платить своею кровью? В сердцах Финора схватила отрез и швырнула на пол. Нет, не будет такого платья ни у неё, ни у глупенькой Нилет! Принцесса наступила ногой на алую ткань и что есть силы рванула. Раздался треск раздираемого шёлка, и принцессе он показался похожим на человеческий крик. Она рванула ещё раз, и ещё, заставляя ткань кричать снова. Теперь дорогой заморский материал годился лишь на флажки для волчьей охоты.

Финора перевела дух и приблизилась к тёмно-синему отрезу. Его покрывали не блёстки, а мельчайшие искры, вспыхивающие во время движения. Она протянула руку и погладила эту бесконечную глубокую синеву с мириадами звёзд. На ощупь ткань оказалась не шёлком, а чем-то вроде тонкого бархата. У ручной оленихи, которую впускали во дворец, были такие же ушки: тёплые и мягкие. Ткань понравилась принцессе. Но если она наденет на церемонию тёмное платье, все скажут, что она не любит будущего мужа. Как будто его есть за что любить!

Розовый отрез напомнил о детских годах, и она со вздохом прошла мимо — думать о том времени она не любила. Хорошо, что детство с его нескончаемыми страхами и постоянным «нельзя» закончилось, и теперь её слово хоть что-то да значит. Да, она не может отказаться от помолвки, но может хотя бы выбрать платье.

Однако, пройдя несколько раз вдоль развешанных отрезов, она так и не смогла сделать выбора. Тяжёлые мысли одолевали принцессу. Забрав с собой синюю звёздную ткань, Финора покинула гардеробную. «Велю портнихе сшить накидку с капюшоном», — решила она.

Ирмеф украдкой свернула чёрную ткань, которую приготовила для похорон принцессы, и унесла к себе в сундук — авось пригодится. Ткань хорошая, новая. Можно оторвать траурную кайму и пустить отрез на платье. Нехорошо получится, если этот клочок попадётся на глаза королеве. Ну кто же мог знать, что принцесса, облезлая коза, выкарабкается?

Красные шелка, которые принцесса в припадке разодрала в клочья, лежали в этом же сундуке. Ирмеф не любила, когда пропадает добро, и за годы службы у королевы набрала порядочное количество обрезков. Когда-нибудь она нашьёт из них много платьев себе и Флире, а пока пусть лежат, авось кушать не просят.

В комнате Ирмеф стояло четыре сундука и два больших комода. Здесь было душновато из-за вечно запертого окна и густого запаха духов — королева отдавала своей горничной наполовину использованные флаконы, и служанка вовсю ими пользовалась. Солнечный свет сюда почти не проникал — Ирмеф любила полумрак и тёмно-розовые тона. Всегда задёрнутые вишнёвые шторы, ситцевые обои цвета фуксии, пурпурные полы и разномастная мебель — таково было убранство комнаты королевской горничной. Ирмеф, как и все слуги, жила на первом этаже, но королева могла в любой момент вызвать её к себе, позвонив в колокольчик на верёвке. Кроме того, у личных горничных обеих королев и принцессы имелись маленькие каморки возле комнаты госпожи — на тот случай, если понадобится долгое дежурство.

— Какая же она дурёха, — шёпотом проворчала Ирмеф, пытаясь закрыть туго набитый сундук. — Такую ткань испортила. Скорее бы уж уехала к своему муженьку — пусть он ей покажет, что почём!

— Ты про кого это, мама? — спросила Флира, впархивая в комнату.

Ирмеф вздрогнула.

— Да про кухаркину дочку, толстуху эту. А тебя что, отпустили на сегодня?

— Да, я до утра свободна. Пришла повидаться. Ой, что это такое яркое? Красные ленты? Дай мне одну, я повяжу волосы.

— Куда это ты собралась? — сварливо спросила Ирмеф.

— Посидеть с девушками на кухне у камина, посплетничать, — не моргнув глазом, ответила Флира и выхватила из сундука полоску красного шёлка с блёстками. — Ух ты, какая красота! — и тут же принялась делать себе причёску, глядя в круглое зеркальце на стене.

— Для конюха прихорашиваешься? — бросила Ирмеф.

— Не твоё дело, — процедила Флира, держа в зубах шпильку.

— Не груби матери! Я же за тебя, за дуру, беспокоюсь.

— У меня всё прекрасно.

Ирмеф оглядела дочь с ног до головы.

— Хороша ты, Флира. Слава Десятерым, не в меня пошла, а в отца. Знатный он был, из баронов. Жаль, рано помер, не успел нас с тобой увезти в свой замок. Была бы ты сейчас баронессой, и не конюхи бы за тобой ухаживали, а графья.

У Флиры отвисла челюсть, и шпилька звякнула об пол.

— Мой отец — барон? Почему ты мне об этом никогда не говорила?

— А что без толку душу бередить, — горько сказала Ирмеф и отвернулась, делая вид, что перестилает вещи в сундуке. — Я ж тебя не зря Флирой назвала — хотела, чтоб твоё имя было похоже на принцессино. Оно у тебя даже красивее. Буковки почти все те же, а звучит лучше.

— Значит, я благородных кровей?

— Да, дочка, — Ирмеф смахнула слезу. — Красота твоя, она ж не просто так. Уж какой красавец он был! Черноволосый, черноусый, взгляд — огонь! Хотел нас к себе забрать, да не успел. Могла бы ты блистать в обществе. Дрались бы за тебя. Но не сложилось… Вместо того, чтоб плясать с господами на балах, ты должна прислуживать им за столом и убирать за ними посуду.

Красивое лицо Флиры исказилось злой гримасой.

— А ты не приврала, мама? Помнится, ты раньше рассказывала, что мой отец был твой случайный приятель. Не то солдат, не то садовник — ты то так, то этак говорила.

— Клянусь Десятерыми, я не солгала тебе! — горячо воскликнула Ирмеф и растопырила пальцы.

— Когда? Тогда или сейчас?

— Сейчас, дочка, сейчас. А раньше я просто боялась открывать правду.

— Странно, — протянула Флира и присела на розовый узкий диванчик. — Если подумать, не такая уж и правда страшная. Ну, была у тебя любовь с благородным — что такого? Каждая вторая служанка может этим похвастаться. Может, ты только что сочинила это всё на ходу? С тебя станется.

— Не веришь, — осуждающе покачала головой Ирмеф и прищёлкнула языком. — Родной матери не веришь. А мать ради тебя ночей не спит — думает, как получше твою жизнь устроить, — и она вновь склонилась над сундуком.

— У меня жизнь и так неплохая — живу при дворе, гуляю с кем хочу. Совсем как ты в молодости.

— Хватит! — рявкнула Ирмеф и резко выпрямилась. — Вытаскивай из волос этот красный лоскут и слушай, что я тебе скажу. Принцессе набирают фрейлин. И твоя сейчас задача — попасть в их список.

— И как же это я, помощница на кухне, попаду в список фрейлин? — недоверчиво спросила Флира.

— Попадёшь, если будешь слушаться мать. А уж я-то знаю, за какие верёвочки подёргать! Но первым делом ты должна бросить своего белобрысого дурака. Ты где-нибудь видела фрейлину, от которой несёт конским навозом?

Флира помолчала, потом с задумчивым видом медленно вытянула из волос красную ленту.

— Сразу из посудомоек во фрейлины не прыгнешь. Для начала тебе нужно сменить работу, — вкрадчиво сказала Ирмеф и села на сундук. — Займёшь место этой дурочки Нилет.

— Да кто ж её выгонит-то? — фыркнула Флира. — Принцесса в ней души не чает.

— А это уж предоставь мне, — расплылась в улыбке Ирмеф. — Но как только Нилет вылетит из горничных — будь любезна взвешивать каждое слово, каждую улыбку, каждое движение. Будешь делать только то, что я скажу, иначе не бывать тебе в списке фрейлин.

— Мама, я не дура. Лишнего не ляпну. А что ты задумала? Расскажи, мне страсть как интересно!

— Тебе это знать не обязательно, — поджав губы, ответила мать. — И словечко «страсть» позабудь. Ты теперь должна разговаривать как фрейлина. Книжки почитай, научишься грамотной речи. Да не те, какие вы с кухарками друг от друга по карманам прячете, а настоящие, большие. Те, что господа читают. Я похлопочу, чтобы тебя в читальню пускали…

Неожиданный звон колокольчика заставил обеих вздрогнуть. Ирмеф вскочила.

— Королева зовёт. Бегу. Ну, ты меня поняла, — она подмигнула дочери, и та усмехнулась в ответ.

Ирмеф торопливо повернула ключ в ящике комода, дёрнула ящик на себя, схватила круглую чёрную пудреницу и сунула в карман передника, потом задвинула ящик и вышла из комнаты, оставив ключ торчать. Флира проводила её глазами, потом подошла к комоду и вытащила оттуда кожаный кошелёк. Быстро оглянувшись, высыпала себе на ладонь несколько золотых монет и положила кошелёк обратно. Глянула в зеркало, улыбнулась, подколола волосы поскромнее и тоже вышла.

* * *

Правящий король Фино и его отец, почтенный Фино-старший, склонились в книгохранилище над тяжёлым фолиантом. Геральдическая Книга Иэны была столь велика, что не держалась на подставке, и читать её можно было лишь положив на стол. Затейливые двухцветные гербы многочисленных иэнских стран не повторялись рисунком, лишь цвета могли быть одинаковыми сразу у нескольких гербов. Круглые, квадратные, ромбовидные, многоугольные, а также в форме животных, цветов, листьев или сложных фигур, все узоры лежали на сплошном фоне в виде щита. Чаще всего герб семейства совпадал по цветам с гербом страны, но бывали и исключения: иногда, переехав в другую страну, дворяне не желали менять цвета герба, либо такой узор в сочетании с похожей формой был уже занят.

Запомнить их все могли только летописцы и звездочёты, ибо гербов насчитывались тысячи тысяч. В Иэне не было крупных стран. Обычное их устройство выглядело так: в середине столичный город с королевским дворцом, ряд мелких деревень вокруг, за ними — широкое кольцо леса, а по краю страну обрамлял круг Эльских гор, прозванных так в честь легендарного народа, выстроившего эти горы и подарившего людям удобные и защищённые территории. Все иэнские страны были одинаково круглыми, хотя немного и различались по площади.

В горах тоже жили — но очень мало семейств. Горные замки считались труднодоступным и неудобным жилищем, и часто хозяева бросали их. Исследователь Эльских гор запросто мог встретить развалины некогда богатых замков. Случалось, там селились звездочёты-отшельники, да ещё охотники, неутомимый народ, находили там временное пристанище. Рассказывали и о жильцах пострашнее, но тут уж каждый сам выбирал, верить или нет.

В каждом горном кольце имелись туннели для сообщения между странами, но можно было перейти хребет и поверху — правда, это заняло бы неделю вместо пары часов. Пространство между горными хребтами пустовало — никому бы не пришло в голову селиться среди голых песков и камней, где нет ни капли воды. Да и слухи о Межгорье ходили разные. Лишь отважные караванщики на жёлтых вабранах не боялись путешествовать от страны к стране, развозя товар и разнося новости. Один из таких караванщиков когда-то привёз прадеду нынешнего короля Геральдическую Книгу и получил за неё столько золота, что смог осесть в одной из тёплых стран и остаток жизни посвятить написанию мемуаров.

Книгу хранили как величайшую драгоценность на дубовом столе и не подпускали к ней никого без специального разрешения, которое выдавал королевский советник. От пыли её защищало зелёное шёлковое покрывало с королевскими вензелями и золотой бахромой, а смотритель книгохранилища каждое утро и каждый вечер проверял, что фолиант лежит на месте.

И вот сейчас два короля, отец и сын, скрупулёзно выискивали среди дворянских семейств на букву «О» герб графа Ориона. Они просмотрели все возможные вариации его имени, искали даже в разделе на букву «А» — ведь на слух можно и ошибиться! — но ничего не нашли. У семейства Орион, если такое и существовало, не было герба.

— Так я и думал. Он не граф, а самозванец, — жёстко произнёс король Фино.

— Либо его настоящее имя не Орион, — добавил Фино-старший.

— Разошлю во все концы указание, чтобы арестовали его.

— Не слишком ли много церемоний ради одного юнца? В смуте он вроде не замечен, законов не нарушал.

— Он преследует мою дочь.

— Преследует? — старый король добродушно рассмеялся. — Всего лишь станцевал с ней один трижды-шаг.

— Отец, ты что, не видел, как он на неё смотрел? — вскипел Фино. — Да его за один взгляд нужно отправить на виселицу!

— Он смотрел так, как смотрят на мою внучку все молодые люди — с немым обожанием, — сказал дед Финоры.

— Не с таким уж и немым — он болтал с ней довольно оживлённо. Словно забыл, что она принцесса, а не какая-нибудь крестьянка!

— Танцы не запрещены законом.

— Отец, уж не защищаешь ли ты его?

— Нет, что ты. Поступай с ним по своему разумению, — ответил старый король. — Просто я вспомнил свои юные годы — как сам танцевал на балу и познакомился с твоей матерью. Тогда её звали Минора…

— Это совсем другое дело. Вы оба принадлежали к правящим домам, а этот выскочка взялся неизвестно откуда и возомнил о себе неизвестно что… Хотя ты прав, отец. Слишком много разговоров о том, кто их не заслуживает. Смотритель! Закрывай книгу, мы уходим из хранилища.

— Ступай, Фино, я ещё посижу здесь, — сказал старый король. — Смотритель! Подай мне Историю драконов.

* * *

— Нилет, ты сказала слугам, чтобы принесли книгу сказок? — спросила Финора, сидящая у окна.

— Да, ваше высочество, — горничная поклонилась. — Они сказали, что его величество запретил.

— Отец будет выбирать для меня чтение? — возмутилась принцесса. — Я хочу читать волшебные истории! Пусть принесут книгу!

— Слушаюсь, госпожа.

— Хотя постой. Отца не переспоришь. Лучше посиди со мной, давай поболтаем.

— Слушаюсь, госпожа.

Нилет села на скамеечку у её ног, сложила руки на коленях и улыбнулась, но улыбка её была вымученной. От Финоры это не ускользнуло.

— Что тебя беспокоит, Нилет?

— Ничего, госпожа, благодарю вас. Вы так добры.

— Ну тогда расскажи мне, что слышно? О чём говорят работницы?

— Да как всегда, госпожа: обсуждают друг дружку за спиной, сочиняют небылицы, ворчат, что мало платят… Ой.

— Ничего! — рассмеялась Финора. — Им сколько ни заплати, всё будет мало. Какие новости?

— Да никаких новостей особо. Кухаркина дочка замуж выходит. Из Химерии скоро караван должен прийти, лекарства привезут и книжки. Портниха попалась на краже ниток. А ещё мальчишка пропал…

— Какой мальчишка?

— Которого прутом высекли в общем зале. За то что на снегу драконьи следы вытаптывал. И секли-то несильно, сквозь одежду — а мальчонка всё равно голосил на весь зал. «Чтоб вы сдохли все!» — кричал. Слугу, который его держал, за руку укусил. А сегодня пропал.

— Выдрать прутом на виду у всех лишь за то, что вылепил следы? — гневно переспросила принцесса.

— Так он же традицию нарушил. Ему двенадцать лет едва исполнилось, а он на улицу выскочил — за такое ему ещё мало влетело.

— Всё равно это дурацкое наказание. И традиция дурацкая. Неудивительно, что мальчик не хочет показываться на глаза. Наверно, отсиживается дома.

— Нету у него дома, он в людской жил — помогал слугам. Все боятся, как бы не сбежал, — понизив голос, сказала Нилет и нервно потёрла локоть. — С него станется — единожды вышел, значит, и второй раз сможет. Он же теперь ничего не боится.

— Может, его родные забрали? — предположила принцесса.

— Нету у него родных, он сирота, — пояснила Нилет. — Тётушки на кухне молятся Десятерым, чтоб он всё-таки не сбежал, а помер. После такого поступка куда его теперь девать? Кто его в ученье возьмёт? Вот и выходит, что лучше ему помереть. Мог же он забиться куда-нибудь и помереть? А то ведь какой позор на всю Финорию…

— Действительно позор, — угрюмо сказала принцесса. — Его хоть искали?

— А как же, ваше высочество, с утра ищут. Найдут — голову оторвут.

— Ещё бы, — горько усмехнулась Финора. — Легко оторвать голову тому, за кого никто не вступится. Я поговорю со смотрителем. Велю, чтоб никто мальчишку пальцем больше не тронул.

— Поговорите, госпожа! — обрадовалась Нилет. — Мальчонка хоть и натворил дел, но не убил же никого. Может, одумается, раскается. Только господин смотритель сейчас в отъезде, вернётся лишь к вечеру. Договариваться со строителями поехал. Я слышала, весной ко дворцу новую башню будут пристраивать… А больше нет новостей. Вот разве что конюха выгнали. Три дня пил не просыхая, забыл напоить коней — гнедого чуть не уморил. Главный конюший так кричал на него…

— Уж есть за что, — покачала головой принцесса. — Вот бы кого выдрать-то прутьями при честном народе, чтоб неповадно напиваться было. Нилет, скажи, а ты сама когда-нибудь пила вино?

— Конечно, — чуть смутившись, ответила девушка и снова почесала локоть. — Дома-то мне родители не велели, а когда я во дворец поступила, то подружки стали угощать по праздникам. Но я много не могу выпить, всего несколько глотков. И уже после работы, а то работать не смогу. От вина всё не такое делается.

— Расскажи, — потребовала Финора.

— Голова немножко кружится, в ногах становится тепло, и всё вокруг такое яркое-яркое, и кажется, будто знаешь всё на свете. Даже будущее можешь предсказывать, как звездочёт, только без карт и раскладов. И все люди такими добрыми и хорошими кажутся… Только это быстро проходит. Через два часа словно падаешь с небес на землю. — Говоря это, Нилет забылась и начала расчёсывать себе пальцы до красноты. — Потом плохо бывает, только слабость остаётся да раздражение, и голова не работает. Каждый раз думаю: лучше бы я не пила. Но как предложат — снова трудно отказаться.

— Почему же трудно?

— Вино такое сладкое. Оно пахнет ягодами.

— Так пей ягодный сок!

— Вы правы, госпожа. Я как-то не подумала. Соку-то полны подвалы, на всех хватит.

— Нилет, что с твоими руками?

— Ой, простите, госпожа, — служанка покраснела и спрятала руки за спину. — Это от мыла, наверно.

— Отдохни сегодня. Ты же знаешь обычаи — принцесса сама должна прибирать свою комнату. А стирка — забота прачек. Вот смягчающее масло для рук, тут почти полный пузырёк.

— Благодарю, ваше высочество, вы очень добры, — Нилет, вскочив, приняла подарок, поклонилась и убежала в свою каморку.

А Финора прошлась по комнате, смахнула пером пыль с канделябров и села читать скучную книгу по истории Иэны. Читала медленно и через силу. Здесь не было ничего из того, чего требовала её душа. Та волшебная книга была ей словно другом, лесные приключения выдуманных героев как будто связывали принцессу с графом Орионом — ведь она читала именно её, когда они познакомились, да и герой одной из сказок походил на него. Теперь же она была разлучена не только с графом, но и с книгой.

* * *

Тхион, стиснув зубы, карабкался по крутому склону вверх. Ещё немножко, и он взберётся на площадку — там можно будет хотя бы передохнуть. О том, что делать дальше, он старался не думать.

Слёзы давно высохли. Тому слуге, что сёк его прутом, он когда-нибудь обязательно отомстит, а заодно и смотрителю, который обвиняет людей в том, чего они не делали. Тхион никогда не нарушал традицию! Свято веря в Десятерых и легендарный народ Эль, он даже в страшном сне не осмелился бы покинуть стены дома — сначала маленькой хижины своих воспитателей, а потом гостеприимного дворца, где его приютили и дали работу. С самых юных лет он усвоил, что нет худшего проступка, чем до двадцати пяти лет выйти на улицу, и он даже не задумывался о такой возможности… До вчерашнего дня.

Когда его грубо схватили за шиворот и поволокли в общий зал, заменявший двор, Тхион сначала даже не отбивался. Только спросил: «Куда вы меня тащите?» — «Не прикидывайся дураком, сам знаешь», — ответил здоровенный работник и так его дёрнул, что отодрал воротник.

А потом было короткое судилище, где взрослые мрачные мужики обвинили его в шалостях на улице. «Но я же никуда не выходил! — крикнул Тхион. — Да, этого никто не может подтвердить, но я весь вечер был во дворце. Честное слово!» Он сразу понял, что сказал лишнее. «Ага, значит, подтвердить никто не может! — обрадовался смотритель по этажу. — Это говорит о том, что ты врёшь. Кроме тебя, некому было вылепить на снегу драконьи следы. Все остальные слуги хлопотали на празднике. Один ты бездельничал».

«Не делал я этого!» — крикнул Тхион, понимая, что спорить бесполезно. По правде говоря, весь бал он просидел в чуланчике — там были свалены вёдра, тряпки, метёлки и прочие вещи для уборки, и там бы никому не пришло в голову его искать. Случайным образом Тхион выяснил, что оттуда прекрасно слышно музыку из бального зала. Когда её ещё послушаешь-то? Вот мальчишка и взял обыкновение прятаться там во время балов. Выдавать своё убежище он не хотел, да это и не помогло бы. Уж если эти люди решили повесить на него обвинение, они это сделают. Но не молчать же, покорно склонив голову! Вот он и огрызнулся.

«Довольно болтовни, — сказал смотритель. — Всыпьте ему, и пусть в следующий раз трижды подумает, прежде чем нарушать традицию». И Тхиону всыпали.

Во дворце ему и раньше влетало — то белобрысый конюх со зла оплеуху отвесит, то подметальщица метлой по спине огреет — за то что по чистому полу пробежал, а пару раз и прутьями попадало — за воровство сладостей с королевской кухни. Но это было всегда за дело, и он не обижался. Сейчас же было всё иначе. Его наказали за то, чего он не делал, и теперь все во дворце будут смотреть на него косо. И не просто наказали, а устроили представление на виду у всех, как будто он разбойник какой.

К боли ему было не привыкать — мальчишке-беспризорнику всякое приходилось испытывать на своём коротком веку. Да и били-то больше для виду — он это сразу почувствовал. А вот обида была больней в сотню раз, и после первого же удара Тхион извернулся и вонзил зубы в грязную волосатую руку, держащую его за плечо. Слуга, не ожидавший сопротивления, взвыл и заругался. Тхион успел двинуть ему ногой под колено, прежде чем подоспели другие слуги. «Ах ты сопляк, — прошипел укушенный. — не хочешь по-хорошему? Всыпьте ему по полной!»

Тогда-то Тхион и дал главную в своей жизни клятву. Нет, он поклялся не отомстить этим большим дуракам — это и так успеется. Он поклялся, что станет сильным и овладеет искусством боя, чтобы никто никогда больше не смог его безнаказанно ударить. Эта клятва дала ему силы не разреветься на виду у зевак, она надоумила его взять с собой побольше еды и тёплую одежду, и она же согревала его долгие часы, когда он трясся в чьей-то грузовой повозке, куда пролез тайком. От слуг во дворце он услыхал, что она поедет в сторону гор, и сразу понял, что ему делать.

Мальчик уцепился побелевшими от холода пальцами за уступ и подтянулся. Упёрся ногой в торчащий камень. Протянул руку вперёд, ухватился за корень, ещё подтянулся, лёг на уступ, закинул ногу и наконец-то залез. Встал, осмотрелся. И внезапно осознал, что натворил. Он был совершенно один посреди снежных гор.

Старый звездочёт Линарий задумчиво ходил вдоль стеллажей с книгами. Книги в его библиотеке отличались от королевских размерами и весом — самая большая из них не достигала и локтя в высоту. В юности Линарий был сильным и проворным, но со свойственной звездочётам проницательностью уже тогда задумывался о своих преклонных годах, которые однажды неизбежно наступят и принесут с собой немощь. Книги он собирал с таким расчётом, чтобы обходиться без помощи даже в старости. Он заказывал их проезжим караванщикам из разных стран вместе с гадательными предметами и волшебными травами, и к моменту помолвки принцессы Финоры Линарий собрал неплохую коллекцию и одного, и другого, и третьего.

О травах не знал даже король. Росли они только в одной стране, очень далёкой, привозили их тайно, и по негласной традиции принимать их разрешалось только звездочётам. Простой народ знать не знал о волшебных растениях, а господа считали их выдумкой — лишь немногие были посвящены в эту тайну. Расспрашивать же звездочётов о чём-то, кроме своей собственной судьбы, считалось неприличным.

Сам Линарий давно уже не нуждался в волшебных травах — его опыт и мудрость работали не хуже колдовства. Держал он травяные порошки по привычке — будто чувствовал, что однажды они ему пригодятся. Вдруг Десятеро пошлют ему ученика? А если не пошлют, то порция этих трав поможет звездочёту безболезненно проститься с этим светом, когда придёт его час. Ведь боль, которую чувствуют Уходящие, ни с чем не сравнима.

Весь свой долгий век Линарий верой и правдой служил королю Фино, а до того — его отцу. Жизнь звездочёта была размеренной и спокойной, его предсказания сбывались, и короли ни в чём не могли его упрекнуть. И только лишь он собрался подготовиться к уходу, как в стране начали происходить непонятные вещи. Сначала увидели дракона над дворцом, потом — драконьи следы на снегу в парке. И беспричинная болезнь принцессы удивила его не так сильно, как её внезапное выздоровление. А её легкомысленный танец с первым встречным, потрясший весь дворец, заставлял старого звездочёта хвататься за голову. Эта выходка никак не вязалась ни с характером Финоры, ни с предсказательными картами. В картах не было никакого графа Ориона. Откуда он взялся такой, что его даже карты не показывают?

Линарий знал много, но даже его обширные знания не давали ответа на вопрос, как всё это связано. Что связано — он чувствовал нутром. Слишком много странных событий посыпалось на Финорию одно за другим, не бывает таких совпадений. Поэтому звездочёт решил вновь посмотреть в шар.

Дождавшись того часа, когда вечер ещё не наступил, но в жёлтых лучах солнца уже появляется послеполуденная грусть, Линарий положил шар в лунку на столе, приготовил огниво, чтобы не отвлекаться на его поиски с наступлением вечера, если наблюдение затянется, и сел в кресло. Это время он считал наилучшим для работы с шаром. Ночные видения при свечах, безусловно, были ярче, и заглянуть ночью можно было гораздо дальше, но середина дня позволяла приоткрыть завесу над простыми и обыденными вещами, которые подчас оказывались страшнее звёздных тайн.

Это время обладает особым очарованием для художников, но способно убить тех, кто находится в печали. Завеса облаков в хмурый день может притупить пронзительную остроту этого часа, но мягкие солнечные лучи, уже не такие ослепляющие, как утром, неизменно наводят на мысль о скором приходе темноты — не той, что наступает в Иэне каждые сутки, а другой, чёрной и беспросветной, которая в конце пути поджидает всех и от которой не спрятался ещё ни один человек. Так, по крайней мере, нам рассказывают.

Линарий, как и любой хороший звездочёт, очень тонко чувствовал эту темноту. С годами страх перед ней поубавился, уступив место неизбывной усталости, но в тоскливое предсумеречное время Линарий оставался с ней один на один. Утренние хлопоты к этому часу обычно заканчивались, а до вечерних оставалось порядочно времени, и дворец словно вымирал. Тот, кто одинок, становился ещё более одиноким, тот, кого гложет тоска, становился совсем беззащитен. Тонкая грань таяла, и Линарий замирал в своём кресле. Силу, что способна сломить хрупкую душу, он использовал по своему желанию.

Первый час его взгляд просто блуждал внутри шара, складывая причудливые отражения предметов на столе в иномирные пейзажи. Затем звездочёт почувствовал, как что-то внутри шара зацепило его. Сердце забилось чаще. В ушах раздался знакомый гул, комната заполнилась туманом, и Линарий явственно ощутил, как его втягивает в зеленоватый мир внутри стекла. Здесь требовалось остановиться. Сегодня он просто наблюдатель.

То, что он увидел, сломало его жизнь на до и после.

* * *

Тхион знал, что за пределами стен зимой холодно, но не мог и догадываться, насколько. Движение, конечно, согревало, но стоило остановиться для передышки, как ледяной ветер норовил пролезть под куртку. Походный мешок изрядно полегчал, а тени от стволов становились всё длиннее. Для ночлега было нужно два бревна, и он то и дело поправлял лёгкий топорик за поясом, но все деревья на косогоре, как назло, попадались тонкие и хилые.

Снегопад давно прекратился, и мальчик прекрасно видел золотые крыши дворцовых башен, сверкающие в закатных лучах. Он даже залюбовался открывшейся картиной, на миг оставив думы о своём бедственном положении. Но боль в спине, хотя и притупившаяся, не давала ему забыть, что за место Финорский дворец и что за люди там обитают. Нет уж, туда он ни за что не вернётся — разве что спустя много лет, большим и сильным воином, чтобы разделаться со смотрителем и его прихвостнями.

Тхион посмотрел немного на Финорию, лежащую, словно в блюдце, в кругу из гор и скал, и подивился, какая она отсюда маленькая. Неудивительно, что ему удалось за полдня добраться от дворца да горного хребта. Но ночлег без огня станет для него последним, поэтому пора позаботиться о дровах. Он устал, но злость придавала ему сил. Они ещё узнают Тхиона! Выбрав деревце, он ударил по нему топором.

Когда костёр разгорелся, Тхион первым делом растопил себе снега в жестяной кружке и напился. Потом поджарил на огне чёрствую краюху и с удовольствием её сгрыз. А вот как ложиться спать, он понятия не имел. Костёр — это вам не штука из двух брёвнышек, об него и обжечься можно. Да и гаснет быстро — не ровен час замёрзнешь. А в сон клонило ой как! Прошлой ночью он глаз не сомкнул — готовил побег да ждал рассвета, а за день так умотался, что сейчас клевал носом. Правда, ему удалось поспать в повозке, но разве это отдых?

Можно выспаться урывками по двадцать минут, как это делают женщины. Вот только сумеет ли он вовремя проснуться? Хорошо бы придумать какую-нибудь «будилку» — чтобы рядом деревяшка падала, или вода капала в лицо, но утомлённый мозг не хотел работать, и Тхион рассеянно ворочал палкой угли, не замечая, как подступает темнота.

Он боялся замёрзнуть во сне, как это случается с неудачливыми путешественниками, но на деле всё оказалось ещё сложней. Темнота принесла другой страх — новый, доселе не испытанный. Сумерки промчались быстро, и, потянувшись за поленом, Тхион упёрся взглядом в чёрный мрак. «Сохраните меня Десятеро», — по привычке прошептал мальчик, но молитва была слабым ободрением.

Спать расхотелось.

Он старался смотреть только на костёр, но темнота подкрадывалась сзади и протягивала свои холодные щупальца. В людской по ночам тоже было страшновато, но там можно было укрыться одеялом с головой, да и в случае чего позвать кого-нибудь на помощь. Здесь же он был одинок, как никогда в жизни. Что там, за кругом света? Какая неведомая тать рыщет в темноте? Здесь кричи не кричи — никто не спасёт. Никто не отвесит подзатыльник с соседнего лежака со словами: «Заткнись, сопляк, опять на ночь маку нажрался?»

Эта темнота была не домашняя, а холодная, чужая. Уличная. В ней могло водиться всё что угодно. Он представил, как к нему со всех сторон ползут существа, у которых нет названия, те жуткие твари, которые донимали его по ночам и заставляли просыпаться в холодном поту. Слуги в людской знали о его страхах и любили дразнить его, рассказывая на ночь истории одна другой кошмарней, и теперь эти байки припомнились разом.

Вдруг хрустнул снег, будто под чьей-то ногой. Тхиону почудилось, что сзади кто-то ходит. Мальчик резко обернулся и увидел две ослепительно яркие голубоватые искры. Глаза! Глупец, как он мог забыть о земляных барсах? Эти огромные коты охотятся на оленей и кроликов, но вдруг и человечиной не побрезгуют? Палкой бы его. Горящей. Хотя не похоже, чтобы зверь боялся огня, раз подошёл так близко. Тхиону стало так страшно, что руки одеревенели. Нечего и думать одолеть земляного барса. Он судорожно хватался то за топорик, то за мешок с припасами. Может, попробовать приручить? Ведь были же у королей в старину ручные барсы.

— Иди сюда, — позвал он и вытащил кусок хлеба. Глаза моргнули. — Давай подружимся. Меня зовут Тхион, а тебя?

«Р-р-р», — услышал он. Несколько секунд мальчик и зверь не шевелились, а потом барс вышел из-за кустов, и Тхион лишь усилием воли удержался на месте. При виде огромного серого кота ему захотелось рвануть вниз по склону сломя голову. Барс был размером с лошадь. Если бы он захотел, то давно бы съел мальчишку.

Хрустя лапами по снегу, он приблизился к Тхиону и обнюхал его. Мальчик задержал дыхание и зажмурился, но зверь, похоже, не собирался его есть. От угощения тоже отказался. Потоптавшись лапами, лёг рядом с Тхионом и стал смотреть на огонь.

Страх никуда не делся — всё-таки зверь большой! — но руки уже не были деревянными, и Тхион осторожно погладил барса. Тот тяжело вздохнул и потянулся. Чтобы успокоиться, мальчик заговорил.

— Я сбежал из дому, — сказал он барсу. — Почему — неважно, но возвращаться мне нельзя. Представляешь, я жил в королевском дворце! Только я не принц, а слуга. Точнее, был слугой. Ко мне там хорошо относились, ты не подумай. Но теперь пришло время сбежать. Я сюда сам добрался. Видишь, дров нарубил, костёр развёл. А что дальше, не знаю… Может, поучишь меня охотиться?

Серый зверь встал, потёрся носом о его плечо, а потом взял зубами за рукав и легонько потянул.

— Ты куда-то зовёшь меня? — Тхион встал с кучи веток и размял затёкшие ноги. — Какой же ты высоченный! Я думал, что вы втрое меньше. А ты прямо как королевский скакун. Знаешь, я никогда в жизни не катался на лошади… Что, ты хочешь меня покатать?

Барс лёг у его ног и нетерпеливо замахал хвостом. Тхион оглянулся на костёр, потом посмотрел на широкую спину барса. Что, если и правда покататься верхом? Зверь явно ручной. А падать Тхиону не привыкать. Повинуясь неясному желанию, мальчик уселся верхом и крепко ухватился за густой серый мех. Барс тотчас поднялся и пошёл вверх по горе, и у Тхиона дух захватило от восторга: он ехал верхом! Пусть не на лошади, но верхом же! И барс даже лучше, — он пушистый и может лазить по горам, где конь не пройдёт.

— Ух ты! — с затаённым счастьем прошептал он и только сейчас вспомнил, что оставил мешок и топор у костра.

* * *

— Вы бы, граф, вина выпили, что ли, — сказал Ориону слуга, спасённый им когда-то от петли. — Изводитесь целыми днями неизвестно от чего. Так и помереть можно.

— Вино для стариков, — отозвался граф. — А я ещё молод. По законам Иэны мне только через полгода предстоит Первая Прогулка.

— Что бы сказали ваши почтенные родители, если бы узнали, что вы нарушаете традицию?

— Им было бы легче узнать, что я умер, — невесело усмехнулся граф. — Не будем говорить о них, Норте, хорошо?

— Но рано или поздно замок обнаружат. Сегодня ночью кто-то жёг костёр неподалёку на склоне.

— Что? Почему ты сразу не сказал?

— Так вы же спали.

— Норте, а если на нас нападут, ты тоже постесняешься меня будить?

— Виноват, граф. Я подумал, что это охотники.

— А ты не подумал, что это могли быть шпионы короля, высланные за мной?

Норте переменился в лице.

— Простите, граф. Я дурак.

— Как только вернётся Дааро, я сразу же отправлюсь на разведку. Идём, покажешь мне, где видел костёр.

Они оделись и вышли.

— Вон в той стороне, — показал Норте, стоя на каменном балконе, занесённом снегом. — Возле торчащей сосны. Видите — она темнее остальных, и вся кривая?

— Близко. Придётся заняться укреплением стен, — озабоченно ответил граф Орион. — Ума не приложу, кому удалось залезть по такой крутизне. Если шпионы короля найдут замок, нам придётся отбиваться. Я подожду дракона, а ты скажи парням, чтобы на всякий случай приготовили оружие.

Дааро не заставил себя ждать — не прошло и четверти часа, как донеслось хлопанье кожистых крыльев, и зелёный двуглавый ящер спланировал на площадку. Орион без лишних приветствий взобрался к нему на спину.

— Летим вон к той кривой сосне, Дааро, — сказал он. — Будем выслеживать незваного гостя. Норте видел ночью костёр.

— Как скажешь, — ответил дракон и взмыл в небо.

Они летели над самыми верхушками деревьев. Чешуя Дааро приняла цвет зимнего неба, так что с земли их заметить было почти невозможно. В считанные минуты дракон принёс Ориона в указанное место и опустился на снег между редкими молодыми соснами.

— Подожди, Дааро, — попросил граф. — Это где-то здесь. Если кострище не засыпали, я его скоро найду.

— Я чую дым, — сказал дракон. — Посмотри чуть выше.

— Да, сейчас. О! Посмотри, тут следы. Шёл один человек. Невысокий. Может быть, даже женщина.

— Или подросток, — добавил дракон.

Довольно скоро они нашли уже холодное кострище. Вокруг валялись сосновые щепки и сырые дрова. Здесь же лежал небольшой походный топор, а на тщательно уложенной вязанке хвороста Орион увидел грязный холщовый мешок, затянутый верёвкой. Снег вокруг был утоптан маленькими сапогами.

— Странно это всё, — задумчиво проговорил граф. — Здесь были точно не солдаты, но кто тогда? Я уже готов поверить в Лесных Людей. — Он поднял мешок и вытряс на снег сухари, грязную помятую кружку и латунный медальон на кожаном шнурке. — Что скажешь, Дааро? Обратных следов нет, тела нет. Если здесь ночевал неумелый путешественник — а судя по лагерю, тут был полный неумёха — он наверняка должен был замёрзнуть.

— Возможно, белоглавые орлы поработали, — предположил дракон. — Или хищник покрупнее, который смог унести добычу целиком. Но я не вижу крови.

— И я не вижу. Всё это очень странно. Возвращаемся.

Граф положил в карман медальон, сел на дракона, и они улетели.

* * *

Через три дня Ирмеф, прибирая в покоях королевы, невзначай обронила:

— Бедняжка Нилет. Вся с ног до головы чешется. Наверно, серую гниль подцепила. Как жаль, такая молоденькая…

— Что?! — воскликнула королева. — Она же заразит мою дочь! Её немедленно нужно отстранить от работы в комнатах. Пусть отправляется на конюшню.

— Совершенно правильно, ваше величество. Я бы её и до конюшни не допустила, а то там половина работников перемрёт. Серая гниль — не шутка.

— Тогда пусть уезжает домой, — решила королева. — А Финоре я подыщу новую горничную.

— Вы абсолютно правы, ваше величество! — поклонилась Ирмеф. — А пока, если вы не против, я пошлю к её высочеству Флиру. Она расторопная и всё понимает с полуслова. Негоже принцессе даже минуту оставаться без служанки.

— Хорошо. Объяви моё распоряжение насчёт Нилет. Пусть ей выплатят жалованье, и чтобы через час духу её здесь не было. Все её вещи сжечь, каморку и комнату обработать уксусом! Что за слуги пошли — то напиваются, то на улицу раньше срока выходят, то болеют. Пора послать вербовщика по деревням, чтобы набрать новых.

Как ни кричала, как ни плакала Нилет, как ни упрашивала суровых слуг дать ей хотя бы попрощаться с её высочеством, бедную служанку всё равно затолкали в закрытый экипаж и отправили в деревню к родителям. Финора узнала об этом лишь вечером, когда Нилет не явилась на её зов. Из её каморки сильно пахло уксусом.

— Где моя горничная? — крикнула принцесса, выйдя в коридор.

— Вынужден сообщить вашему высочеству, что Нилет из-за опасной болезни выслали из дворца, — с поклоном доложил один из лакеев у двери.

— Выслали?! А почему не показали её лекарю? — разгневалась принцесса.

— Её величество распорядилась как можно скорее удалить её из дворца, ваше высочество.

— Почему мне никто не сказал? Ей же нужна помощь!

— Виноват, ваше высочество, — с каменным выражением лица отбарабанил лакей, и Финора махнула рукой.

— С вами бесполезно разговаривать. Сегодня никого ко мне не пускайте!

— Повинуюсь, ваше высочество.

Финора вернулась в свои покои, но настроение её было безнадёжно испорчено. Разговор со смотрителем не дал ничего — старый пень был уверен, что мальчишку высекли по заслугам, и не считал, что можно было обойтись словесным внушением. «Ребёнка так и не нашли?» — «Ищут, ваше высочество». «Где искали?» «Повсюду, ваше высочество. Как найдут — сразу доложат вам». Как будто она не понимает, что на мальчишку всем плевать! А теперь ещё и Нилет выгнали. Больную… Сегодня уже ничего не поделаешь, но завтра с утра нужно отправить к ней гонца справиться о здоровье. А если понадобится — и королевского лекаря.

Она попыталась читать, но книга вызывала лишь тоску. Тогда принцесса принесла из гардеробной свою детскую коробку для рисования, уселась на оттоманке с дощечкой на коленях и начала бездумно водить угольным грифелем по листу бумаги. Опомнилась лишь тогда, когда поняла, что с рисунка на неё смотрит граф Орион.

* * *

— Если увидишь, что ей что-то нравится — похвали это. Если она про что-то скажет плохо — поругай это, — натаскивала мать Флиру. Обе сидели в комнате Ирмеф и перематывали пряжу. — А если она видеть тебя не хочет — уйди с глаз долой, не зли её. Попервоначалу очень осторожной будь, не вздумай много болтать. Не навязывайся ей.

— Я думала, что прямо сегодня к принцессе пойду, — сказала Флира. Серое платье посудомойки она сменила по совету матери на аляпистый красно-зелёный наряд, но даже в нём она была хороша.

— Ты что! — зашипела Ирмеф, выпучив глаза. — Сегодня к ней и близко нельзя подходить — ещё поколотит под горячую руку, и тогда прощай наша затея. Очень уж она любила эту дурёху Нилет. Сердится, что её выгнали. А завтра отойдёт малость, вот тогда мы ей тебя и подсунем. Но помни: ты должна быть сама любезность. Про Нилет плохо не говори, наоборот, пожалей её.

— Пф, а то я сама не знаю, — фыркнула Флира, поворачивая пряжу на руках. — Не учи учёного.

— А вот матери-то не груби! — Ирмеф погрозила ей пальцем и чуть не выронила клубок. Флира захохотала. — Я т-те посмеюсь над матерью! Ишь, нашлась хохотушка. В читальне была?

— Нет пока, — лениво ответила Флира и перекатила за щекой жевательный корень.

— Выплюнь сейчас же эту гадость! — Ирмеф выдвинула из-под кровати мусорную корзину. — Если принцесса увидит тебя с этой дрянью во рту, она тебя сама вышвырнет на помойку. Сколько тебя можно учить? Если хочешь стать благородной, нужно ой как потрудиться!

— Да не волнуйся, мама. Я не дура. Найду, что сказать.

— Сказать много ума не надо. Самое трудное — не сказать, а промолчать. А то язычок-то у тебя длинный!

Продолжение https://boosty.to/boloto/posts/138cf1fc-81a0-4b60-ab68-1f0df68d4ab6?share=post_link