Мария Петрушко 

У нас в садике была тётенька, которая неизвестно, чем занималась, но её использовали в качестве воспитателя для внезапной замены. Возможно, она была методисткой или каким-то административным работником. Дети знали её плохо, потому что видели раз или два в месяц.

И вот в очередной свой визит в нашу группу она повела нас на экскурсию на небольшой лысый пригорок, где, разводя руки в стороны, рассказывала про горизонт и про солнце, которое на востоке просыпается и на западе спать уходит.

Вечером дома я, водя пальцем по завитушкам на паласе и представляя, что это рельсы, рассказывала сразу всем и никому, чем мы занимались:

— А ещё нам Татьяна Христофоровна горизонт показывала и говорила, где восток и запад!

В этот момент папа, читавший газету «Правда», пробормотал:

— У неё отец, наверное, Америку открыл, неудивительно, что она в этом разбирается.

— Какую Америку? Которая с индейцами и неграми? Которая с ядерной бомбой? — потребовала подробностей я. — Ну да, она же Христофоровна, а Христофор Колумб открыл Америку. Только это давно было, почти 500 лет назад, так что, если это и был её папа, он уже умер, — и мой папа перелистнул страницу.

Больше всего меня поразила скромность и скрытность Татьяны Христофоровны. Если бы мой папа открыл Америку, я бы всем об этом рассказывала. И уж, конечно, я бы не работала в дурацком садике, а помогала папе дальше открывать разные страны.

На следующий день я рассказала своему другу Вовке секрет Татьяны Христофоровны.

— Ого! — воскликнул Вовка. — А давай скажем ей, чтобы её папа нам для всех в нашей группе жувачек прислал! Ну, или хотя бы нам с тобой. В Америке все жувачки жуют и пьют коричневую газировку.

День выдался дождливый, на прогулку нас вывели, но сидели мы на веранде, отмахивались от комаров, слушали, как по железной крыше стучит дождь.

Обычно в такую погоду нам постоянная воспитательница загадывала загадки, читала вслух или просила меня читать вслух, а сама уходила на соседнюю веранду поговорить с коллегой.

— Чем бы вас занять? — сказала вслух Татьяна Христофоровна, явно незнакомая с дождевым регламентом.

Однажды, когда мне было лет пять, мама нас с братом повезла «оздоравливаться» в детский санаторий. Правда, там, где он находился, добывали хризотиловый асбест. А асбестовая пыль с хризотилом, когда её вдыхаешь, ни разу не полезная, но в середине 80-х это не считали проблемой.

В санатории было несколько корпусов, сцена с небольшим бетонным амфитеатром, детские площадки с кособокими горками, лесенками,
песочницами. С нами занимались специально обученные люди, и мы коллективно танцевали «Танец маленьких утят» или даже соревновались в надувании мыльных пузырей и беге в мешках наперегонки.

Там у меня появился приятель Сашка, пяти-шестилетний сын санитарки или поварихи. Он жил в домиках для персонала круглый год, со всеми приезжими общался запросто и чуть хамски, как хозяин с надоевшими гостями. Моему
брату он не нравился. Брат называл его «косоглазый придурок» и убегал по своим делам, когда видел, что Сашка пришел звать меня гулять. Мама говорила, что у него «рахит» и «куда родители смотрят».

Сашка действительно был очень кривоногим и страшно косоглазым. Мне все время казалось, что он видит что-то или кого-то у меня за спиной. Ещё Сашка был сопливый и облизывал сопли языком. А что не мог облизать, вытирал
рукавом рубашки. Они блестели, как клеёнчатые.

Не помню точно, о чем мы говорили и во что играли. По-моему, просто таскались по санаторию, и Сашка про каждое помещение рассказывал, что знал:

Однажды к нам в гости приехала мамина сестра с сыном, нашим двоюродным братом Димкой. Мама и тётя затеяли готовить всякое на ужин, а нас выперли на улицу, чтобы под ногами не путались и разговоры не слушали.

— А я без рук на велике могу ездить, — сказал мой брат и тут же продемонстрировал навыки на своем «Уральце».

— Я, наверное, тоже так могу, не пробовал ещё, — сказал Димка. Взял велик, сел и уехал, скрывшись за углом. За руль при этом он держался крепко.

 Мы с братом побежали следом, посмотреть, как у него получается. Долго бежать не пришлось. Из-за угла донесся раскатистый рёв. Вскоре появился и источник звука. Димка шел пешком, держа перед собой ладони и с ужасом глядя на них. При этом он выл басом на одной унылой ноте.

— Упал, да? Сильно больно? — спросил брат.

— Не-э-э-э, не бо-о-ольно, — проревел Димка. Ладони у него были в крови и мелких камушках.

— А чего тогда?

Воспитательницы у нас были нормальные, не злые. Кричали, но
матом не ругались, наказывали не сильно — шлепали или ставили в угол. Правда во время сончаса в туалет не отпускали:

— А кто не будет спать, с того трусы снимем и по всем группам проведём, пусть ему стыдно будет! — объявляла Ольга Михална, пока мы забирались в кровати.
Никому не хотелось ходить голым по садику, поэтому мы терпели и в туалет не просились. А кто не мог дотерпеть до подъема, после сончаса стирал трусы под упреки воспитательницы.

— Скоро в школу пойдёшь, в первый класс, а всё в постель прудишь! В армии над таким зассанцем все смеяться будут!

Зассанец переступал босыми ногами на кафельном полу, тер обмылком трусы и старался плакать тише, чтобы не было хуже. Мокрые трусы потом запихивали
в пакет, прятали в шкафчик провинившегося, а вечером вручали родителям.

И если кто-то не хотел есть, того кормили с ложки, пока не стошнит, или угрожали вылить еду в карман, чтобы домой унёс. Но всё это было настолько
привычно, что уже почти не страшно.

Скорее всего, воспитательницы считали нас склеротиками, глухими или дураками, которые ничего не запомнят, не услышат или не поймут, поэтому, не стесняясь нашего присутствия, говорили на любые темы.

В нашем садике в хорошие дни на полдник давали булочку с
шоколадным маслом или вафли «Артек», а в плохие — картонное на вкус печенье «Мария» или «ананасные» вафли с кислой начинкой. Плохих дней было больше.

— Вот я вырасту, меня возьмут в пионеры, отправят в «Артек»,
и я целыми днями только вкусные вафли есть буду, — размечталась вредная ябеда Олька. 

— Тебя не возьмут в пионеры, ты вредная и визжишь противно, — ответила я, развешивая по краям стакана молочную пенку. Пенка выглядела
мерзко, а кипячёное молоко было тёплым и тошнотворным даже на вид.

— Да, — поддержал меня друг Вовка. — А в «Артек» отправляют тех, кто подвиг сделал, а ты даже кузнечиков боишься.

— Ираида Николаевна, а вот чё Машка с Вовкой говорят, что меня в пионеры не возьмут? — тут же пронзительно нажаловалась Олька.

— Ябеда-корябеда, солёный огурец! — вынесла вердикт я.

— На полу валяется, никто его не ест! — продолжил Вовка. И мы захихикали.

Олька покраснела и заплакала, из носа у неё потекло молоко.

Если вам покажется, что в моих "байках из склепа" слишком много треша,
не буду спорить, так оно и было на самом деле. Я и не собиралась писать светлую добрую книгу «о самом счастливом времени», которое принято вспоминать с придыханием. Но и жаловаться на тяжелое детство мне тоже не хотелось.

У миллионов людей в позднем СССР оно было примерно таким же — смешным, диким, местами очень жестоким и при этом почему-то живым.

В моих историях нет выдуманных монстров, но лучше бы они были выдуманными. Многие нехорошие и грубые вещи, которые тогда говорили и
делали взрослые, считались нормальными, воспринимались как данность.

Детей стыдили, пугали, унижали, не считали за разумных, иногда били, обсуждали при них чужие смерти, болезни и пьянство. Никто не видел в этом ничего особенного, говорили: «И мы так жили, и ничего, выросли», — передавая этой фразой следующему поколению, что эмоциональная холодность, насилие, равнодушие к чужому горю и собственному комфорту — это нормально, так и должно быть.

Наверное, именно это сейчас выглядит страшнее всего.  Но ведь и правда, ничего, мы всё-таки выросли. Кто-то спился, кто-то сел в тюрьму, кто-то уехал с «малой родины» как можно дальше, кто-то стал очень хорошим человеком, кто-то — так себе. Кто-то до сих пор вздрагивает от определенных слов, звуков и запахов, а кто-то давно убедил себя, что всё было нормально, как у всех. И как ни странно, я вспоминаю то время не только с ужасом.

Наверное, поэтому эти рассказы получились грустными, весёлыми, страшными, тоскливыми, но не злыми. Это не учебник истории и не перечень детских обид, а просто попытка достать и получше рассмотреть то, что периодически до сих пор всплывает из тёмной глубины прошлого.

Дисклеймер: все персонажи и события в моих историях художественно переосмыслены. Любые совпадения с реальными людьми, судьбами и
ситуациями случайны.