Иногда полезно перечитать книгу не потому, что «так надо», а потому что в ней вдруг начинает слышаться хруст времени. Именно поэтому мы вновь возвращаемся к повести «Материк» Сергея Алексеева.

«А говорили мы как раз о драматической судьбе реки Томи, которая катастрофически мелела и уходила от города…»

«Материк — это место, которому не грозят потопы и где всегда можно спастись от всяких бед».

«Но у человека всё соткано — инстинкт и разум».

«Материнская сила беспредельна, но человеческая всегда имеет предел прочности».

Это автобиографическая ткань. Сергей Трофимович, родившийся в посёлке Алейка Зырянского района Томской области, в семье охотника-промысловика, писал не по наблюдению со стороны. Разделение труда на «мужской» и «женский», разговоры о реке, о земле, о границе выживания были для него средой существования. Поэтому ранняя проза Алексеева естественно встраивается в контекст так называемой «деревенской прозы».

Направление оформилось в 1960-е годы; важной точкой кристаллизации стал рассказ «Матрёнин двор» Александра Солженицына. К признанным «патриархам» относят Фёдора Абрамова, Василия Белова, Валентина Распутина; в более широком круге называют Виктора Астафьева, Владимира Солоухина, Василия Шукшина. Полуофициальной площадкой выступал журнал Наш современник. Противостояние же «деревенщиков» и «городских» авторов позднесоветского периода остаётся темой, требующей отдельного исследования.

Если открыть ранние тексты Алексеева — «Блуждающие токи», «Не поле перейти», «Хлебозоры», «Материк», — видно, как формируется его интерес к археологии памяти, к земле, к внутренней этике человека и к пределу прочности. Позднее он уйдёт в мифопоэтику, в большие историко-философские конструкции («Рой», «Крамола», «Возвращение Каина», за который в 1995 году он получил премию имени М.А. Шолохова), но корневая система — там, в деревне.

Деревенская проза фиксировала не идиллию, а травму: коллективизацию, распад уклада, разлом общинной этики. «Мужики и бабы» Бориса Можаева, «Касьян Остудный» Ивана Акулова, «Прощание с Матёрой» Валентина Распутина — это документ внутренней истории страны. Через художественный текст сохранялись говоры, топонимика, ритм быта, фольклорные пласты.

В 2014 году наше сообщество пыталось найти средства на переиздание книг Василия Белова. За полгода удалось собрать 88 тысяч рублей — суммы, недостаточной для полноценного тиража. Показательный результат. Декларировать уважение к традиции проще, чем обеспечить её присутствие в живом читательском обороте. Рынок последовательно предпочитает мгновенные инструкции к «успешному успеху», антиутопии (писали об этом здесь), псевдо-мистические рецепты счастья/любви/богатства да франшизы, рассчитанные на быстрый оборот внимания. Причины понятны.

Когда исчезают авторы «на местах», исчезает и точность наблюдения. Остаётся столичная абстракция и медийная повестка. Мы знаем детали конфликтов вокруг небоскрёбов Петербурга и почти не представляем, как живёт село в Томской, Вологодской или Кировской области. Кто фиксирует интонацию говора, ландшафт, ритм труда? Например, фотограф Дмитрий Марков делал это визуально (фото ниже). Писатели-деревенщики делали это словом. Они показывали «маленького человека» без карикатуры и без романтизации — в его боли, упрямстве, внутренней ясности. Сегодня новые имена чаще существуют в электронных каталогах, чем в живом читательском опыте. Жанр не исчез формально, но утрачивает культурный вес вместе с деградацией самой деревни.

Литература не может заменить экономическую политику, но она способна удержать смысл. Поэтому поддержка ранней прозы Сергея Алексеева — это работа с культурной памятью и с языком, которым описывалась русская глубинка в момент её перелома. В этих книгах зафиксированы география, диалект, уклад, система ценностей. Без них разговор о «русской идее» неизбежно превращается в набор абстракций.

Деревня не должна существовать исключительно в статистике и музейных экспозициях. Она должна звучать. Пока сохраняются тексты, удерживающие это звучание, культурная память остаётся пространством жизни, а не декоративным «материком» — безопасным и уже необитаемым.

«Дерево как и люди: одни были трудягами, не знавшими покоя до самой смерти, другие искали работу похитрей, отлынивали, натирали мозоли, стонали и жаловались. Те и другие, как берёзовые заготовки, были одной породы и образом своим мало чем отличались...», — Сергей Т. Алексеев, «Материк».