Черновик настоящего. 

Он был Автором и Героем.

Его любовью была Россия.

Его делом стало Слово.

Наберите воздуха. Будет интересно.

Друзья, в прошлом году на встрече с читателями мы пообещали чаще показывать, что происходит за кадром. Речь не о добрых делах или нитях судьбы, а именно о нашей работе. Делим повествование на четыре части:

— о русской истории: что прозвучало на форуме и почему это важно;

— о Рюрике: как фигура из научного спора становится элементом государственной политики;

Есть такая красивая цитата:

«Невидимой красной нитью соединены те, кому суждено встретиться, несмотря на время, место и обстоятельства. Нить может растянуться или спутаться, но никогда не порвется».

Похожим образом складываются и читательские маршруты. Те, кто оказывается в мире Сергея Алексеева, со временем почти неизбежно приходят к живописи Константина Васильева. И наоборот: знакомство с Васильевым в музеях Москвы или Казани нередко становится отправной точкой для чтения Алексеева. Эти два имени давно перекликаются по внутренней логике образов и тем.

Читаем антиутопию нашего современника и спотыкаемся о строку, будто вырванную из воздуха вокруг:

Странным образом эта строка не остаётся в тексте. Она выходит наружу.

Представьте себе остров размером с небольшую футбольную площадку посреди огромного Кубенского озера в Вологодской области. На нём — древний монастырь, который пережил бури, княжеские вклады, пожары, секуляризацию, взрывы и забвение. Именно это место Сергей Алексеев превратил в «Северьянову обитель» — вымышленный, но очень узнаваемый центр романа «Слово».

Новый опрос ВЦИОМ зафиксировал, насколько глубоко сверхъестественное встроено в повседневность россиян. Домовые, обереги, святые источники и гадания по-прежнему остаются частью реальности для многих.

С дистанции в сорок лет становится отчётливо видно то, что в своё время почти не замечали: Сергей Трофимович Алексеев работал в положении фактического одиночки. Его тексты не вписывались ни в историческую прозу, ни в академическую фантастику. Он занял пограничную территорию — на пересечении исторического романа, эзотерики, философии языка и эпического приключения. Для этой зоны тогда ещё не существовало даже названия.

Позже за ней закрепились определения «магический реализм» и, в более рыночной версии, «эзотерический исторический триллер». Само появление этих ярлыков — прямое следствие уже сложившегося массива текстов, в основании которого ранние книги Алексеева сыграли ключевую роль.

Повод для этого разговора возник почти случайно. Мы посмотрели лекцию литературоведа Евгения Жаринова о происхождении европейского героического эпоса и неожиданно уловили знакомую интонацию.