Читаем антиутопию нашего современника и спотыкаемся о строку, будто вырванную из воздуха вокруг:

Странным образом эта строка не остаётся в тексте. Она выходит наружу.

И вот в светлый праздник, который, по статистике, отмечает большинство жителей нашей страны (а статистика — вещь упрямая, спорить с ней бессмысленно), с людьми происходят странные метаморфозы. Бегут они в церковь — кто с надеждой, кто по привычке, кто потому, что так принято.

Женщины исподтишка, оценивающе, поглядывают: кто с кем пришёл, кто во что одет. Мужчины трясущимися руками ставят свечи, а в голове прокручивая бюджет на посиделки. И ещё: хорошо бы с мужиками выбраться куда-нибудь, да завтра понедельник — рабочий день. Кредиты сами себя у приставов не погасят; разве что на заработки податься — там сейчас многое прощают, даже алименты.

Бабули в храме как торжество особой суетной духовности. Снуют туда-сюда: чтобы свечи побыстрее потушить, подороже — убрать. В церкви сегодня потолки не только молитвенные. Но есть и другие: чистые, честные. Стоят в сторонке, внутри себя. Ничто мирское их не тревожит. Таких взглядом касаться не хочется, чтобы не спугнуть их диалог.

Небо над городом синее, с тяжёлыми белокипенными облаками. Солнце утомлённо светит. Коты грациозно прячутся в первых подснежниках. А нищие цепляют тебя бранными словами: не подал милостыню — и вот оно, торжество возмездия во плоти.

Рядом с божьим местом сразу три типичных магазина в известных цветах. У этих ребят сегодня аншлаг. Последний раз такую выручку делали на двадцать третье февраля и восьмое марта. Отмолившие свои грехи мужчины закупают ящиками напитки, убивающие реальность и время. Напитки, позволяющие лететь на вертолёте альтернативного бытия, где можно быть смелым, принципиальным, отличным от самого себя. Пока избыток не начинает поднимать первобытные инстинкты.

И тогда начинается картина из оставшихся девяностых: один вопит, почему его не уважают; другой вспоминает «золотое время»; двое спорят за жизнь; кто-то подкатывает к самоустранившейся хозяйке стола; кто-то философски тянет стакан за стаканом; а кто-то спит — и глубоко безразличны ему судьбы мира сего.

Выходя из божьего места, мать бранит дочь за то, что та не имела одухотворённого вида и только о своём парне думает. Не прочувствовала, мол, тонкостей иных материй. И вообще — шалаболка. Могла бы и побогаче парня найти. Сколько ещё матери на горбу тащить? Уже обрюхатиться от кого должна, хоть бы матери полегче стало.

Две богемные провинциальные мадамы рассуждают о великом: у кого какое блюдо на столе, кто сколько яиц и чем покрасил, сколько куличей заказали и у кого. Смеются над убогим видом идущей мимо многодетной матери: и дети у неё как заморыши выглядят, и чему она их учить будет. Вырастет необразованная нищета. Спаси их и сохрани всемогущий. А ребята бегут к батюшке: они посещают воскресную школу и обязаны поздравить его сегодня. Один из них мечтает повторить судьбу подвижника и в свои двенадцать точно знает, кто он и с чем свяжет свою непрямолинейную жизнь. Непорочное дитя своего времени.

Весёлая компания на скамейке напротив: их возраст и социальный статус определить сложно. Начавшие гулять ещё вчера, они забыли, по какому поводу собрались. Вспоминают то Гагарина, то главнокомандующего, то царя, то триединую Русь. Гарланят нецензурщину и тосты один за другим, хлебают прямо из бутыли, передают остатки шпрот и слегка пыльный хлеб на закуску. Ухмыляются над садящимися в китайское авто местными буржуйками — мол, куда им до понимания болей глубинного народа.

Подходя к дому, слышу за окнами: влюблённые с многолетним стажем — бывший афганец и его спутница, то техничка, то продавщица. У них светлый праздник. Готовиться начали заранее, как та компания. У неё вместо теней выведено антуражное синее пятно под глазом. У него — чувство выполненного по домострою долга. К вечеру она уйдёт к подругам, испьёт там все мыслимые напитки и трагедии. А когда вернётся — начнётся борьба за правду-матку, за истину в последней инстанции: кто в доме хозяин и без кого другой сразу загнётся. Жилищный вопрос, впрочем, через пару дней усмирит их любовные подвиги. И заживут они спокойно, в едином компромиссе бытия.

Мат, лирика и пьянство: всё смешалось в этот день под запах шашлыков и чужого одиночества. Под перезвон стаканов и уличные мелодии на фоне отрицательного экономического роста.

Скорее бы домой. Спрятаться. Прочитать, чем закончилась та антиутопия. Может, хотя бы в ней человек победил в себе животное?

Тихо сесть на стул, как отец Илона Маска на ночной службе. 

Куда я попал?

Зачем?

А потом посмотреть в окно. Увидеть, как чёрный облезший кот слезает с дерева и неторопливо идёт по своим делам. Как девочка в старом, но чистом платье подаёт нищему не монетку, а свою булочку. Как старушка, только что тушившая свечи, вдруг перекрестила вслед молодого парня с тяжёлой армейской сумкой.

И понять: всё это тоже правда. Не та, что в телевизоре. Не та, что в антиутопии. Просто жизнь. Где благость и обыденность идут в обнимку. Где человек не животное и не ангел. Где праздник не отменяет понедельник, но иногда делает его чуть более выносимым.

Запах шашлыка смешивается с тёплым воздухом и привкусом горечи, шум умных колонок с обрывками разговоров, свет с тенью хрущёвок.

Возвращаешься домой.

Тихо. Без торжественности.

Открываешь недочитанную книгу и ищешь в ней ответ, которого там, возможно, нет. Не про государство, не про систему — про человека.

Садишься. Долго не читаешь.

И размышляешь не о том, чем всё закончится, а о том, где проходит граница: что в нас выучено, а что — настоящее. Ритуал и смысл. Слово и действие.

И, пожалуй, единственный честный вопрос в этот момент звучит не «кто виноват» и не «что делать», а куда проще и тише:

За окном догорает закат. Звон колокола.