ГРАДАН. Глава 18: Андрий, Штефан, Олесь...
Легини застыли, словно это простое человеческое желание было сложнейшим приказом, не поддающимся их искалеченному разуму. Мирко подошел к первому из них, положил руку на исхудавшее плечо и, не давая начаться привычному рабскому шепоту, перебил:
— Скажи мне свое имя. Твое. Не то, что дали тебе стригои. Не местное. То, что тебе в церкви дали!
Градан за его спиной шумно и болезненно вздохнул, Мирко аж сам испугался собственной наглости — упоминание церкви при Домнуле нечистых звучало открытым вызовом. Он понимал, что сейчас под его пальцами, сжимающими грязную ткань чужого платья, рушатся вековые устои темного дома Градана.
Он быстро, просяще глянул на Градана, тот наморщив нос, отвернулся, мол, делай, как знаешь! И тут Мирко ощутил, как дрогнули плечи легиня, в которые он ненарочно вцепился, пытаясь выманить его имя. Он поддался не приказу господина, а тихой, почти невозможной просьбе, которая коснулась самого дна его истерзанной души.
— Ивар, — едва слышно произнес он и судорожно вздохнул, будто вырвал из себя имя, запертое в нем, словно в тесном гробу живого мертвеца.
Его черные, спутанные волосы скрывали лицо, превращая легиня в безликую тень. Мирко осторожно, почти невесомо, убрал пряди с его глаз. Ивар позволил себе поднять темные, измученные глаза. Мирко, чувствуя, как внутри все сжимается от сострадания, нашел в себе силы улыбнуться. Перед ним в ночном тумане застыли еще около десятка легиней, и за каждым из них стояла своя бездна боли и забытое небо. Мирко знал: ему нужно выдержать взгляд каждого, принять каждое имя и не сломаться. Градан за его спиной держал его своим взглядом, и Мирко серрдцем чувствовал его тяжелую силу. Он снова быстро обернулся и поймал взгляд Дракона, который видел, как рушится его жестокий порядок, но не мог отвести глаз от красоты сострадания.
Мирко шел вдоль строя, касаясь плеч, иссушенных пытками кровопийц. Он бережно убирал с лиц спутанные волосы, просил поднять глаза и назвать свое имя. Один за другим, легини выдыхали свои имена, точно отдавали ему самое сокровенное, что у них осталось: Андрий, Штефан, Миклос, звучали гуцульские, украинские, румынские имена. Миклос, Лазло, Данило, Петру, Йован, Матей, Олесь — секейское, русинское, молдавское, сербское, трансильванское, лемковское - отовсюду, откуда проклятая война сгребала молодость силу и жизнь....
Мирко вздрагивал от каждого звука, чувствуя, как воздух вокруг наполняется призраками прежних легиней, славных воинов, веселых удальцоа. С каждым новым именем мрак Железного Пика чуточку отступал, а губы Градана сжимались все сильнее, пока он наблюдал, как его "маленький рысь" творит свое тихое, невозможное милосердие.
Мирко собрал все имена прямо у себя под сердцем, ощущая как теперь там ворочается тяжелая, плотная теплота. Он видел, что Олесь и Штефан едва не теряют последние капли жизни и не дотянут до утра, если немедленно что-то не сделать.
Он повернулся к Градану:
— Им нужна еда... они умирают.
— Конечно, умирают, они здесь для этого, — внезапно едко бросил Градан.
Мирко отвел глаза и сцепил руки, подбирая слова. Великий, всемогущий Домнуд защищается... От него самого, от этого невыносимого для нечистого милосердия, которое словно светлый яд проникало в трещины его драконьей брони. Мирко тихо, осторожно приблизился и заглянул в зеленые глаза.
— Градан...
И больше ничего не понадобилось. Взгляд «маленького рыся» был сильнее любых умолений. Градан коротко кивнул в темноту, и слуги зашуршали в тенях, выполняя невысказанную волю Домнула.
— Веди их в сад, к аконитам, — глухо сказал Градан. — А то жрать хотят не только твои новые...
— Не слуги они мне, — резко оборвал его Мирко.
Градан тяжело вздохнул, глядя в ночное небо:
— Сам решай!
Мирко тронул когтистую руку и поймал драконий взгляд. Изумруды глаз Градана подрагивали за ресницами, выдавая его слабость влюбленного. Мирко ж на миг усомнился, верно ли он поступает, используя эту слабость, но тут же сам себя одернул. Он все равно не сможет иначе, уже не смог, так чего же тут рассуждать?
Легини послушно потянулись в сторону сада, но каждое их движение было пропитано больной, недоверчивой горечью. Они не верили, что в стенах каменной Преисподней может произойти что-то хорошее. Их сгорбленные спины и опущенные головы выдавали внутреннее оцепенение: они ждали лишь новой, изощренной пытки, скрытой за коротким проблеском милосердия. Даже аромат аконитов, плывущий из темноты сада, казался им предвестником очередной беды, обмана. Они не верили в избавление от голода.
Мирко смотрел им в след, чувствуя, как их страх передается ему самому. Он понимал, что вернуть имена было лишь первым шагом — теперь ему предстояло научить их заново верить в то, что жизнь может приносить не только боль. Градан, глядя вслед своим потерянным рабам, сжал запястье Мирко так, что оно звучно хрустнуло, и Мирко сжал зубы, удерживая мучительный стон. В конце-концов, после всех пыток Градана, это было не тау уж больно... и взгляд дракона, темный от затаенного гнева не так уж страшен... Мирко аккуратно потянул пережатую руку, Градан будто опомнился и выпустил его. Он отвернулся, мотнув головой - иди, мол, маленький рысь, разбирайся!
Мирко, с облегчением от освобождения, стараясь не трогать запястье, не показывать Градану, как ему на самом деле больно, поспешил за «лепестками».
— Андрий, Штефан, Олесь, — как заклинание, которое ему надо намертво выучить, шептал он на ходу. —Данило, Йован, Матей...
В саду, среди ядовитых аконитов, под присмотром теней-прислужников их встретил поспешно накрытый стол. Воздух полнился шипением: нечисть металась, с лязгом бросая на грубое дерево медную посуду и простую снедь — хлеб, сыр, небрежно нарезанное мясо. Кот-цыган, чья натура казалась неуязвимой даже для дурманящих цветов, ловко крутился между тенями, подхватывая еду, чтобы та не разлетелась по земле. Мирко, терзаемый внутренним беспокойством, быстро окинул взглядом место, где ранее оставил сброшенное платье Раду, но его там не было. Сердце пропустило удар. В этот момент кот зыркнул на него своими желтыми глазами и тут же пригасил взгляд, словно пряча какой-то секрет. Мирко напрягся всем телом: «Что он видел?» — эта мысль жгла не хуже взгляда Дракона. Если этот ревнивый бродячий дух решит донести Градану о тайном отпевании, хрупкое перемирие в Железном Пике может рухнуть прежде, чем взойдет солнце. Он невольно закусил ноготь, тут же очнулся, убрал руку за спину и обернулся, проверить, куда смотрит Градан, не поймал ли дурного волнения «рыся».
Тени легиней застыли на самой черте между садом и двором, неподвижные, словно изваяния из холодного камня. Они не смели даже дышать без распоряжения Домнула, привыкнув к тому, что за любой лишний жест следует жестокая кара. Воздух ночи плавился от их невысказанной боли и того гнетущего ожидания новых нечистых приказов. Мирко эта тишина давила нещадно, дергала ему сердце клещами.
— Садитесь, — голос Мирко дрогнул, но он заставил себя звучать уверенно. — Ешьте. Это для вас!
Легини не шелохнулись. Их изможденные лица, освещенные лишь холодным лунным светом, застыли в покорности и страхе перед новой пыткой, которая, как они верили, обязательно последует за этим странным пиром.
— Да и с чего вам мне верить, — стискивая кулаки до ломоты в костяшках, выдохнул Мирко, а Градан молча вышел вперед и коротко кивнул — разрешая, приказывая, даруя жизнь на эту ночь.
«Лепестки» покорно, почти бесшумно приблизились к столу. Мирко видел, как в их больных, полумертвых глазах разгорается тлеющий, смертельный голод. Он дернулся было к ним, желая помочь, согреть, защитить, но тяжелая ладонь Градана легла ему на плечо, останавливая на месте.
— Дай им освоиться, — глухо проронил Дракон. Мирко скрутило от невыносимого, парализующего чувства — острой, болезненной любви к этому чудовищу. К тому, кто по свому капризу превращает крепких, гордых молодых воинов в «лепестки», в шелковые костлявые подстилки для нежити. Мирко едва не содрал кожу на пальцах, вонзая зубы в костяшки. Его выворачивало наизнанку от мысли, которая, словно стервятник, вцепилась в рассудок и начала рвать его на куски. Она была страшнее вида обглоданных плеч Ивара, страшнее самого голода «лепестков».
Ведь, если быть честным до конца, эти белые тени сейчас просто отдавали долги.
Он вспомнил двор своего отца. Вспомнил, как вот такие же легини, тогда еще статные, облаченные в доспехи и спесь — загоняли в ворота новых рабов, точно скот. Они не были невинными жертвами. Они сами служили кровавым мечом, пока их собственные клинки не затупились, а тела не стали бесправным кормом и потехой для нечистой похоти. Когда-то они упивались своей силой точно так же, как сейчас стригои упиваются их кровью.
Мирко поднял взгляд на Градана. Его дракон. Его Domnul. Любовь к нему ощущалась как глоток густого, приторного яда. Мирко ненавидел себя за то, что его сердце предательски тянулось к мерзавцу, который стер смелых и полных жизни воинов в прах, превратив их в шелковые подстилки для нежити. Истерзал и использовал его самого для своей гадкой радости. Влил свою кровь, почти заставил себя полюбить... Вышибил из него это «да», выманил из его сердца ответ. Но еще сильнее он ненавидел это внезапное, ледяное осознание: возможно, в этом проклятом замке была своя справедливость.
— Они сами построили эту клетку, — прошептал Мирко, и его голос утонул в хрусте хлеба за столом. Градан не ответил, лишь сильнее сжал его плечо, словно вплавляя свою тьму в его свет. Мирко с силой зажмурился, пытаясь вытравить видения прошлого. Отец точно так же держал его за плечо, когда завоеватели, гордецы в пятнах засохшей крови на доспехах возвращались с поклоном на княжеский двор, и бросали к ногам отца Мирко награбленное. Да, эти переломанные «лепестки» были убийцами, но если Мирко позволит им сгнить заживо, он сам станет частью этой бесконечной круговерти боли. Его сердце, пусть и отравленное любовью к чудовищу и мраком этого замка, все еще тянулось к небесам. Ему ведь удалось отвести туда Раду, он ведь готов был даже за одну душу погибнуть, неужто ж теперь отступится? Нет, Мирко не мог, не давал себе права становиться еще одной парой кровавых рук своры Градана. Если он примет эту «справедливую» расплату как должное, то чем он будет лучше стригоев, ждущих своего часа в тенях?
Ведь даже понимание их грязных грехов не значило, что их не нужно спасать. Отступить Мирко не позволяло сердце, пусть и отравленное кровью нечистого Домнула. Он видел, как легиням трудно сделать первый шаг, как ни одна рука не поднимается к еде без окрика или удара.
Он аккуратно отвел руку Градана со своего плеча, разрывая его собственническую хватку, и подошел к столу. Мирко взял краюшку свежего хлеба и протянул ее Ивару. Тот замер, глядя на хлеб, как на диковинку, но все же взял его. И за ним, словно получив наконец зримое и осязаемое разрешение, потянулись остальные. По саду прошла судорожная дрожь — дрожь настоящего, звериного голода, который больше не нужно было подавлять.
Мирко стоял рядом, и слезы застилали ему глаза, превращая лунный свет в мутное марево. Он понимал всю нелепость, весь кошмар ситуации: с таким сердцем «неженки» в их жестоком мире он бы погиб в считанные минуты. В первой же сече любой из этих легиней — тех, прежних, удалых и беспощадных — срезал бы его под корень, как слабый стебель, и даже не заметил бы.
Он это знал. Знал, что кормит тех, кто когда-то множил боль. Но остановить этот прилив сострадания он не мог и попросту не хотел. Это было единственное, что еще отделяло его от того, чтобы стать такой же тенью, как они, или таким же чудовищем, как его Дракон. Он смотрел, как пальцы пленников тонкие и сухие, как ветки мертвого леса, так сильно дрожали, что темно-красное вино выплескивалось из кубков, пачкая их платья-саваны. Каждое пятно на белой ткани расплывалось, словно новая рана на изуродованном теле. От каждой пролитой капли, от каждой крошки, упавшей на стол, легини вздрагивали, как забитые, ожидающие удара звери. Они ждали, что за эту неловкость их немедленно вернут в бездну, и этот страх был сильнее голода. Мирко видел, как их глаза испуганно метались от стола к фигуре Градана, застывшей в тени. Каждое движение «лепестков» было пропитано этой недоверчивой горечью и ожиданием новой, еще более изощренной пытки.
— Тихо, тихо... никто вас не тронет, — шептал Мирко, и его голос, полный сострадания, казался в этом саду чем-то чужеродным, почти святотатственным.
Он понимал, что для переломанных, пожранных упырями «невест» даже обычный хлеб был пропитан ядом изуверского унижения. Но он стоял рядом, принимая на себя их дрожь и их ужас, не позволяя Градану вмешаться и превратить этот момент в очередное истязание. Градан наблюдал за ним из темноты, и в его изумрудных глазах, потерявших холодную стойкость, отражалось нечто, похожее на страх перед этой странной, ломающей все правила силой милосердия. Из-за его плеча выглянул цыганский бес, вскользь обтерся об хозяина, прошел скользящей тенью за спиной Мирко и мурлыкнул едва различимо, в самое ухо:
— Eu am ars!
(Я сжег!)
Мирко не дернул и бровью, продолжая смотреть на легиней, хотя нутро его дрогнуло от облегчения. Он знал, что Градан не сводит с него глаз, ловя каждое движение. Он не понимал, зачем кошколачень решил помочь ему, рискнув навлечь на себя гнев хозяина. Неужели не у одного Мирко в этом проклятом месте, под слоями тьмы и жестокости билось что-то похожее на сердце? Хотя надеяться на это Мирко не стал — в Железном Пике надежда была слишком дорогим товаром, за который платили кровью. Сейчас важным было лишь одно: кот убрал с глаз их общего Домнула забытое платье Раду, стер еще один след неповиновения. Мирко не был глупцом, он понимал, что Градан все уже знает, но травить его, шатать туманно-зыбкое равновесие было уж совсем ни к чему! Он не посмел даже смотреть на кота, уже обернувшегося зверем, и шныряющего между легиней, чтобы не приведи бог, со значением ему не улыбнуться, не послать благодарность за странную помощь. Мирко снова перевел взгляд на Ивара. Легинь, прижимая к груди кусок хлеба, смотрел на свои испачканные вином руки, и в этом взгляде читалось такое глубокое горе о себе самом, что Мирко захотелось самому встать между ним и всей армией Градана.
У Андрия, что сидел с самого края, в пустой медный кубок капнула слеза — крупная, тяжелая и дрожащая. Он сидел на самом краешке скамьи, словно в любой момент был готов сорваться и бежать, и едва заметно раскачивался всем телом, баюкая свою боль. «О нет, нет, только не плачьте!» — отчаянно закричало сердце Мирко. Он боялся, что Градана, застывшего в тени, начнет раздражать эта неприкрытая человеческая слабость, этот стон тех, кого он привык считать лишь скотом, перекроенным по его вкусу материалом.
Но вдруг с темного, пустого неба, где только что холодно мерцали звезды, хлынули ответные слезы. Настоящему дождю здесь неоткуда было взяться в сухую, душную ночь, но небесная влага обрушилась на сад, смывая винные пятна с саванов и скрывая на лицах растерзанных воинов следы их позора и горя.
И тогда заплакали все. Под прикрытием внезапной стихии легини наконец дали волю рыданиям, которые со дня омерзительной «свадьбы» копились под их ребрами.
Мирко поднял лицо к небу, подставляясь каплям. Ледяная вода обжигала, и на губах он почувствовал отчетливый привкус соли. Это плакал Раду по своим братьям, чьи души все еще тлели в адском огне Железного Пика. Мирко едва заметно улыбнулся сквозь водяную пелену. Теперь он знал наверняка: его тайное прощание, его молитва и то сожженое котом платье не были напрасны. Раду добрался до Бога, как и хотел. Отпевание Мирко удалось, Раду нашел дорогу в рай, послав своим выжившим братьям это горькое, соленое благословение, привет от Господа Бога.
И если сам Бог умеет прощать настолько, что принял и слепую, путаную молитву над телом Раду за святое отпевание, и самого Раду, что годами убивал и мучил своими красивыми руками, все же взял в рай, то кто такой Мирко, чтобы судить? Кто он такой, чтобы отбросить милосердие и отступить перед тьмой?
Он стоял под соленым дождем, чувствуя, как слезы неба омывают его собственную, израненную любовью и страхом душу. Каждая капля была как прощение — не только для плачущих легиней, но и для него самого, запутавшегося в сетях любви и ужаса.
Мирко обернулся и посмотрел туда, где в тени застыл Градан. Изумруды в застывших, распахнутых глазах Дракона дрожали, отражая этот невозможный небесный плач. Мирко не знал, плачет ли Градан, плачет ли он сам, вместе с небом. Но он знал одно: он не просто спасает «лепестки» от голода, он сражается за саму суть человеческого в этом проклятом месте. И если небеса ответили ему очищающими слезами, значит, он не один в этой битве. И Градан ему позволяет сражаться, против своего же закона, против своей же нечистой сути, ломая ради любви свои же устои. Мирко долго смотрел через дождью сквозь соленые слезы неба в глаза Домнула, с тихим, безмолвным «vă mulțumesc din suflet» - спасибо от всего сердца.
Он подошел к Андрию и положил ладонь на его содрогающееся плечо. Мокрые, спутанные пшеничные волосы легиня прикрыли его лицо, хлеб в его руках размок, вино в кубке стало соленым и мутным, но он ел и не спорил. Мирко осторожно утер его рот рукавом, и сел рядом, тихо сложив меж колен руки, показывая - я тут, я рядом! Со мной вас больше никто не тронет!
А за его спиной к Градану из теней сада тихо вышел voievod. Его тяжелые шаги тонули в шуме соленого дождя, но голос прозвучал отчетливо и сухо:
— Поутру будет бунт, Домнул!
Градан даже не повернул головы, продолжая наблюдать за тем, как Мирко ютится среди рыдающих теней.
— А ты уж понял, что я всех отпущу? — понизив голос, тяжело обронил Градан.
У Мирко, который все слышал, сердце подпрыгнуло и забилось в горле. Он надеялся, что правильно распознал румынскую речь, что слух не обманул его в соленой мгле. Отпустит... Неужели Дракон действительно готов разжать когти и выпустить «лепестков» на волю?
— Да то я тебя не знаю, Domnul! — покачал головой воевода, и в его голосе проскользнула горькая усмешка старого солдата. — Только не понапрасну ли рискуешь всем ради этой... domniță?
Градан медленно перевел на него взгляд, ему откровенно не понравилось слово «принцесса» в сторону Мирко. В изумрудных глазах вспыхнуло такое леденящее предупреждение, что воевода осекся и опустил жуткие, тяжелые глаза. Даже сам дождь вокруг них словно застыл, пропитанный мрачной угрозой. Воевода покорно склонил голову, признавая свое поражение.
— Вот и решим на рассвете, как бунт пресечь, — тихо, почти ласково проговорил Градан.
Мирко чувствовал, как по лицу текут капли — то ли дождь Раду, то ли его собственные слезы облегчения. Ему хотелось броситься к Градану и расцеловать его прямо здесь, на глазах у воеводы и теней. Эта болезненная, отравленная любовь в очередной раз переплавлялась в благодарность к чудовищу, которое ради него решило совершить невозможное — проявить милосердие.
Градан жестом подозвал Мирко, и тот столкнулся с тяжелым, полным ненависти взглядом воеводы. В этих злых, нечистых глазах читалось ясно: не будь здесь Домнула, он бы вмиг перегрыз горло наглому ферту. Старый солдат видел в милосердии Мирко лишь слабость, разрушающую вековой порядок Железного Пика.
Градан властно положил руку на плечи Мирко, обозначая границы своей защиты:
— Отведи их в купальню. Им принесут хорошую одежду. Уложим поспать. Окрепнут — домой пойдут.
Мирко вскинул глаза, полные немого вопроса и вспыхнувшей надежды. Неужели это правда? Неужели кошмар «лепестков» действительно закончится вот так? Градан жестом пресек любые расспросы, его голос был сух и не терпящим возражений:
— Иди.
Мирко мгновенно понял — сейчас нужно просто подчиниться. Не время для благодарностей или лишних слов, которые могли бы еще сильнее раззадорить кровожадного воеводу, едва сдерживающего свою ярость. Он должен был увести этих изломанных людей в тепло и тишину купален, пока хрупкое решение Дракона не столкнулось с открытым бунтом его собственной нечистой армии.
In bundle
градан