На следующее утро постель Кристофера была холодной. Скомканные простыни хранили лишь едва уловимый, тающий запах шоколадного масла и соли. Джея не было.
Кристофер поморщился, трогая ребра, которые все еще горели после жуткого сна, сжатые, сдавленные и откашлялся, тягучей, горькой слюной, будто он и правда наглотался морской воды.
Роняя проклятья, хриплым, каркающим шепотом, он потянулся к кувшину на столе, и отпил, обливаясь, мерзкой теплой воды. От каждого глотка, Кристофер испытал облегчение, которого сам же испугался. Гадкое, но сильное обегчение, от того, что Джей исчезнет. И все эти безумные нервы тоже.
Он откинулся назад на мокрую постель, я отвратительным чувством свободы, будто мертвящая рука разжалась на его горле, будто отпустила лихорадка, железный обруч, сдавивший грудь, ослаб. Джея нет. Может быть, на острове. Может быть, нигде... может, он сорвался в море, послушный зову родной ему стихии. Может, растаял в тяжелых водах, сбросил облик человека, уплыл в глубину, где ему самое место!
Зачем вообще Хейлу было его тащить на берег?.. Чтобы что? Чтобы сирена сохла и задыхалась? Зачем было эгоистично привязывать к себе? Зачем совращать? Весь этот болезненный, воспаленный жар, весь этот опиумный бред, это ведь естественность, природа, так и должен человек отзываться на песни сирен — чистейшим безумием... но для сирены-то ответная тяга к человеку... противозаконна? Противоестественна? Так зачем же капитан вцепился в сирену каким самовлюбленным дураком был? «Самые смелые берут сирен в жены», говорил отец. Кристофер горестно, хрипло рассмеялся и закашлялся снова. Соль и горечь заполняли ему рот, в бронхах скребло. Влажный, густой, прямо-таки, мокрый воздух пропитывал дыхание, словно он в самом деле, дышал под водой.
— Сами-то вы пробовали, мистер Хейл, капитан? — обратился он к покойному отцу и повернул голову в сторону распахнутого окна, будто призрак Найджела Хейла мог заглянуть со стороны сада и покачать головой, с легкой укоризной — и почему вам захотелось спросить об этом именно сейчас, мичман Хейл? Ах, да уже капитан, - вообразился ему ответ отца. Как тот приподнял тонкие, по-женски ровные и изящные серые брови, как трогательно изогнул их домиком. Всегда такой слегка не от мира сего, Тихий капитан, более чем мог взять одну из сирен в жены, а мать Кристофера забыть, как и не было. Она гонялась за его вниманием, как сам Кристофер за Джеем, а отец вечно от нее ускользал, с легкой, кроткой улыбкой, будто не его выбор и не его вина — тяга к морю. «Долг Короне», да, будто он не мог выбрать другую карьеру... да, наверное, и не мог, его так же, как и он потом своего сына, с трех лет определил Океану отец.
— Все мы, как покусанные сиренами, - пробормотал Кристофер, оттянул ворот мокрой вчерашней рубашки, противно облепившей тело, и скосил глаза на темные следы дьявольской страсти морского чудовища. Они заживут, истаят и исчезнут, так же, как и сам Джей, подсказал шепоток внутри. И Кристоферу стало внезапно холодно. От самого себя. От того, с какой легкостью он сейчас отказывался от Джея. И как не хочет вставать. И признавать вслух, неотвратимую, мертвящую правду. Его надо идти искать. А в постели, пусть и мокрой, гадко-липкой, так хорошо... Кристофер поднял перед собой руки и придирчиво оглядел их. Да, они крупно дрожали. Дрожал и весь он сам. Жар. Понятно... вслед за ним придет и ломота. Но это не лихорадка. Это истощение. Одно от другого капитан научился отличать честно и четко. Признавать правду, чтобы уметь вовремя предотвращать и переутомление, и лихорадку, и другие неприятности, которые в море в два счета уносят жизни, становятся фатальными ошибками — в этом был важнейший навык капитана.
Кристофер сломался. Сломался первым. А ведь он нес всего лишь половину тяжкого груза, с которым справлялся Джей.
— И вероятно, тоже не справился, — снова вслух проговорил Кристофер. За окном долбил по листья проклятущий дождь. Уплыть куда подальше, сбросить платья, под которыми иссыхала его несчастная сирена, освободить от шелковых кандалов их Кристофер не мог, его не отпускали с берега документы, запрет на выход в море. И возможно, что было бы сейчас самым лучшим из всех вариантов — Джей сейчас испытывал такое же облегчение... от того, что не надо больше добровольно облачаться в шелковые кандалы леди Джейн. Возможно, для него Джейн уже мертва. И возможно, это к лучшему...
А возможно, сон, от которого Кристофер проснулся больным и сдавшимся, вообще и не был сном.
Вся эта соленая горечь во рту, она оттуда, из его кошмара, где он тонул снова. Он пытался позвать «Джельсомино!» и глотнул воды. Размытый, легкий силуэт, укутанный роскошными черными волосами, вокруг длинных ног вилось бледно-золотое платье, словно рыбий хвост русалки, а солнечные лучи прорезали воду, так красиво, так поэтически-тепло, что у Кристофера оборвалось дыхание. Только тогда он понял, что силился дышать под водой, но уже не мог, и в глазах заколыхались крошечные, разбитые на осколки радуги, и Джей плавно повернулся, и подплыл к нему. Он обнял капитана своими гибкими и нежными руками, но лицо его осталось безупречным ликом, серые холодные глаза глядели нечитаемо, как сама вечность. Он обвил Кристофера длинными ногами и сжал так, что выбил последний воздух из его легких, и задыхаясь, пропадая, Кристофер смотрел ему в глаза и погибал, покорно, отрешенно, не споря, и не сопротивляясь ни единым порывом. Ему словно больше и не хотелось жить. Он забыл, для чего ему вообще это надо... а затем, в какой-то миг, когда вода становилась все темнее и темнее, Кристофер ощутил, что у него остался лишь один последний шанс отдать Джею свою любовь, и что ее еще слишком, невыносимо много, но он не успеет, если не сделает этого сейчас же, бездна уже смыкалась над ним, родная для Джея, смертельная для Кристофера. Он чувствовал, что Джей вовсе не хочет ему зла, просто в понимании сирены, бездна забвения —  это и есть все самое лучшее, что может подарить морское существо... Но если Кристофер покорится, он не сможет больше сказать ни единого раза, как сильно он любит! Все исчезнет, и его разочарованной, огорченной сирене останутся лишь лохмотья плоти и осколки костей капитана... Кристофер не мог с этим смириться, он не мог оставить Джея так разочарованным! И потому он рванулся вверх, обратно к солнцу и разбитым вдрызг крошечным радугам, а его сирена, непонимающе сжала его еще сильнее. Кристофер опять потрогал ребра и скривился. Его словно связало тяжелым ликтросом, тем, что вшивают в кромку паруса — тугим, жестким, не дающим как следует вдохнуть. Ломота начинала разливаться от сжатых ребер дальше — в плечи, бедра, позвоночник. В каждый сустав. Ломота, что осталась после того, как он глотнул воздуха и понял, что проснулся. Очнулся с желание немедля все сирене объяснить — пойми, люди не так любят, дай мне показать, не уплывай, я не хотел тебя обидеть!
Кристофер, болезненно морщась, прикрыл глаза, выторговывая себе еще чуточку. Еще немного... а потом он встанет. Обязательно поднимется, и выйдет в мутный, гадкий ливень, искать Джея. Да только Джей ведь все ему уже сказал без слов... тем, что не вернулся. А то, что с ним сейчас происходить нечто чудовищное, Кристофер даже не думал. Он этого совсем не чувствовал. Разум уже даже не пытался втолковать свое — ты что, да как ты можешь, это же безрассудный, неопытный мальчишка, на самом дне портовой криминальной грязи... с ним могут случиться или же случились тысячи чудовищных вещей!
Кристофер задержал дыхание, отбрасывая эти доводы. Интуиция говорила ему ясно: Жасмин больше не хотел цвести в его саду. А Кристофер искал и никак не находил в себе сил и готовности подняться...
Он чувствовал усталось, что началась вовсе не сегодня и не вчера, когда Джей ушел. А с той секунды, как капитан бросил первый взгляд на нежные, фарфоровые стопы на пороге своей каюты. С того момента, как позволил себе встать перед юнгой на колени и начать неистово ему поклоняться. Он не жалел, вовсе нет, и не хотел отчаянно отмотать время обратно. Но и ничего поделать с тайфуном усталости уже не мог, никак. И не понимал, а зачем это надо? Его разум таял и рассыпался, раскрошенный в щепки этой нечеловеческой усталостью, этим измождением.  
Сквозь те же самые цветные расколотые радуги в глазах, чьи осколки впивались в мозг, оседали под языком, Кристофер понимал — надо поесть. Надо принять какое-то лекарство, но только не лауданум. Одна капля, и его кровь встрепенется, примется шептать  еще, еще, ведь помнишь же, как было хорошо? Как уходила боль, как плавилось сознание, как ничего уже было не надо... Но нет же, нет, Кристофер много лет не вспоминал спасительную заразу!
И сейчас не будет. Ему нужны силы, брести через дождь, искать Джея. Он не может... он не сумеет оставить все так, просто ждать. Только еще несколько минут... еще совсем немного.
Забываясь в мерном рокоте дождя, Кристофер нащупал подушку Джея и обнял ее, хоь чуточку унимая ломоту, но раззадоривая душевную боль.
Ему виделось, как входит Джей, со своими внезапными, будто он их случайно с причала вылавливал, вопросами: «Нет, слушай, Кристофер! А что, килевание было реальной практикой? Это же технически и инженерно абсурд, столько затрат, ради наказания? Когда есть прогон через строй, бесплатно и удобно».
Бежалостная, ледяная, как глубоководное чудовище, сирена.
— Да, было, — ответил Кристофер вслух. Горло еле слушалось, исцапаранное солью океана. — Конечно, легче и дешевле прогнать через строй, где каждый из команды нанесет свой удар. Но это не всегда выгоднее морально. Люди могут взбунтоваться еще быстрее, разозленные приказом бить своих же... Капитан, конечно, истинный монарх на корабле, но рассчитывать меры наказания надо четко. Помнишь, как я оступился, приписав тридцать «кошек» влюбленному идиоту... как его? Ты плохо на меня влияешь, я тоже начинаю забывать всех, кого убил, Джельсомино. Вот и килевание, это театр ужаса, по-сути. Цель - сломать волю не только наказуемому, но и команде. Кeelhauling крайне жестокое и к счастью, давно уже архаичное явление. Покалечить, сломать волю или убить человека, можно гораздо проще и удобнее, ты совершенно прав. Но протягивание под килем, это зрелищно, отвратительно и ломает всю команду разом, а не только одного наказанного. Представь, в каком состоянии вытаскивали виноватого по другую сторону? И что потом он рассказывал, как кричал во сне от бесконечного кошмара? Меньше минуты под водой, с привязанным к ногам ядрами, чтобы он гарантированно шел ко дну и не бился о киль... команда по знаку боцмана дружно наваливалась на канат и быстрым рывком протаскивала несчастного под килем с правого борта на левый. Несчастного всего излохмачивало острыми ракушками, и иногда его успевали утопить случайно или намеренно. Сложная церемония, требует затрат, участия всей команды, наводит ужас, грозит каждому, ломает волю к бунту, вот и весь секрет, зачем такие траты. Уж чего-чего, а подобную политику ты точно понимаешь, драгоценная моя, бездушная, преступная Джэйн Мари Анастейша!
Ну вот, кстати, из-за этой непрактичности век назад от мерзкой церемонии и отказались,  невыгодно экономически — матросов на всех не хватит, каждым рисковать. На суше, бывает, несут чушь, про акул, мол, они успевали поотрывать куски от несчастного, но это ерунда, корабль ведь шумит на ходу, вода далеко разносит этот устрашающий шум, да и акулам делать нечего, как кружить подле кораблей, в бессмысленном ожидании...
Кристофер говорил медленно, с остановками, пока совсем не потерял нить - а кому он это говорит? Капитан распахнул глаза и понял, что дождь уже закончился. Значит, уже перевалило за 10 утра... а Джея все еще нет. И эта пустота ощутилась зловеще, сырой мерзостью на совсем остывшей половине постели Джея. Пустота. Холодная, сырая пустота. Кристофер со стоном перевернулся на бок и мучительно заставил себя сесть. Ждать больше было нельзя. Невозможно. Пустота гнала его прочь из спальни.
 
Кристоферу было больно даже держать чашку кофе. Свет солнца резал глаза, в крови все-таки растекались пара капель лауданума.
— А миссис Хейл... — робко приседая перед хмурым капитаном, подала голос мелкая, тощая малайская служанка, теребя белый передник.
Кристофер так грохнул чашку, что она раскололась о стол, темная горячая лужа кофе растеклась по скатерти. «Миссис Хейл», черт бы ее побрал! Или уже побрал, или она его!
Кристофер встал и молча вышел прочь. Мутный пар поднимался от земли, духота нарастала с каждой секундой. Полдень в Кучинге - все равно что раскаленная баня: утренний ливень выжгло солнце, превратив улицу в кипящую паровую лужу, а к трем часам небо снова затянется свинцом до нового потопа. Капитан шел неведомо куда, сквозь туман в голове, сквозь тающие осколки крошечных радуг в глазах, на колдовской силе лауданума, пока не больно, пока носят ноги и отпустил невидимый ликтрос.
На каждый шаг возникали варианты — Джей не сумел договориться... Джей просчитался. Джей встретил кого-нибудь из прошлой своей жуткой жизни, возможно, с таким же клеймом между лопаток. Это ведь вполне возможно, Борнео — не маленький порт. А может статься, Джей понравился какой-нибудь ползучей гадине с узкими глазами, полными опиумного бреда, и гадина решила оставить прекрасную сирену при себе... От этой мысли у Кристофера вспыхнул разум, резко дернулось и загорелось сердце. Нет, нет, нет! Нет.
Кристофера качнуло. Лауданум — эта проклятая капля на язык, искушение бывших опиумников, — принес звенящую, болезненную ясность, от которой затылок налился свинцом, а кости перестало ломить. Вся эта душная колониальная роскошь, мокрые пальмы и белые мундиры проплывают мимо сквозь стеклянную пелену.  Страх под ложечкой не ослабел, стал только острее.
 
Искать его самому? Безумно. Кристофера знает здесь каждая облезлая прибрежная медуза — стоит капитану скандально известной «Эсперансы», герою светских хроник встать на настил грязных досок у воды, как об этом через полчаса зашепчутся все портовые шлюхи и матросы. Нет, так не пойдет... Нужно как следует подумать, собраться, взять себя в руки, разработать план.
Спасаясь от духоты и дрожи в пальцах, Хейл свернул в прохладную тень плетеных навесов небольшой европейской кофейни и опустился за угловой столик. Перед глазами плыла белая полотняная салфетка; Кристофер механически сминал ее в пальцах, разглаживал, снова мял лихорадочно перебирая в голове варианты поисков. Поручить кому-то? Некому. Любое движение в сторону опиумных синдикатов привлечет ненужное внимание.
На фоне этой личной паники в голове тяжелым грузом ворочалось другое — невыполненный долг перед резидентом. Молодой мистер Эванс, прибывший прямым рейсом из Сингапура от банка «Братья Стерлинг», тихий педантичный аудитор, который умудрился докопаться до недостачи в сорок тысяч рупий в колониальных отчетах. Это притом, что годовое жалованье квалифицированного британского чиновника средней руки или армейского капитана в колониях составляло порядка триста – пятьсот рупий в месяц, около четыре – шести тысяч рупий в год. На сорок тысяч рупий можно было безбедно содержать целый штат слуг, огромный особняк и содержать семью на протяжении десятилетий! Для колониальной администрации такая дыра в казне грозила громким расследованием из Лондона, отставками высокопоставленных лиц и тюрьмой. Конечно, Резиденту не нужны скандалы в казначействе. Резиденту нужен мертвый Эванс, а Кристофер здесь — лишь чистильщик в белых перчатках, посредник, через которого проходит заказ, чтобы высокие британские мундиры не испачкались ни в единой капле чужой крови. Какое грязное унижение для высшего офицера Короны!.. Какая отпетая мерзость!
Он сжал челюсти до хруста, когда солнце вдруг померкло, тень от входа заслонила свет проема. Кристофер резко вскинул голову, к его столику бесшумно, с грацией тигра, подплыл джентльмен. Безупречный европейский костюм из тончайшего льна сидел на нем так, словно его отглаживали в лучших мастерских Лондона, хотя на манжетах уже проступили крошечные точки тропического пота. Они не были знакомы, но мужчина опустился на стул напротив с такой самоуверенной вальяжностью, будто они старые университетские приятели, случайно встретившиеся на рауте. Наемник. Кристофер понял это мгновенно, по первому движению пальцев, по ледяному спокойствию в по-ангийски светлых глазах и тому, как открыто, на виду у всей кофейни разыгрывается этот спектакль. Такие дела всегда обставляют нагло — средь бела дня, за чашкой кофе, чтобы у любого зеваки даже мысли не возникло искать здесь криминал.
— Жаркий день для прогулок, капитан, — голос незнакомца шелестит тихо, в такт мерному, ленивому поскрипыванию огромного потолочного опахала. Под потолком кофейни, на тяжелых канатах, ходила туда-сюда прямоугольная рама обтянутого холстом пунка, гоня по комнате удушливый, лишенный прохлады воздух; сидевший за стеной мальчик-малайец монотонно тянул за веревку, заставляя матерчатый маятник разгонять мух и тяжелые запахи тропической прели. — Говорят, к вечеру снова разверзнется небо. Будет грязно.
Кристофер не сводил с него затуманенных, но цепких глаз. Лауданум держал разум чистым, отточеным, как лезвие бритвы, хотя в висках стучали противные молоточки.
— Небо разверзнется в три, — ровным, безэмоциональным голосом ответил Кристофер, не переставая мять в пальцах злосчастную салфетку. — У нас мало времени на беседы о погоде. Товар из Сингапура слишком дорог, чтобы держать его на складе дольше положенного. Какова окончательная цена за пересылку?
Незнакомец чуть улыбнулся, обнажая ровные зубы. Ни один мускул на его лице не дрогнул.
— Две с половиной тысячи, капитан. Ни единой рупии меньше за такую... сложную логистику. Бухгалтерия нынче требует жертв, а мистер Эванс из «Братьев Стерлинг» отличается на редкость крепким здоровьем. Убрать лишние цифры из его отчетов обойдется недешево. Придется повозиться впотьмах.
Руки Кристофера остановились, прекратив терзать салфетку. Две с половиной тысячи! Даже тысяча рупий — это годовой доход квалифицированного местного служащего или неплохие деньги для старта новой жизни где-нибудь Маниле или на Яве. Э, нет, так не пойдет!
— Слишком высокая ставка за сомнительное качество услуг, — процедил Кристофер, глядя собеседнику прямо в глаза, не моргая. — Резидент будет недоволен лишними расходами. Полторы, и доставка должна быть оформлена так, чтобы к утру бумага была чистой. Никаких следов на мостовой.
— Резидент знает толк в хорошем сервисе, — мягко парировал наемник, чуть подавшись вперед. — За безупречное исполнение платят наличными и вовремя.  К слову о дожде... я, знаете ли, люблю полюбоваться разгаром муссона в порту, у причала номер четыре, когда хлынет первый ливень. Думаю, вы сможете ко мне присоединиться!
Незнакомец поднялся так же легко, как и сел, оставляя за собой легкий шлейф дорогого табака и чужой смерти. Кристофер остался сидеть один, глядя на смятую комком салфетку. Где-то на краю сознания зудела тревога за исчезнувшего Джея, но сейчас руки капитана замараны по самые локти, и отступать уже некуда — до начала ливня оставалось меньше часа.
Наемник поднялся из-за столика первым — бесшумно, как тень, скользнув в плотный зной улицы и оставив после себя лишь легкий запах дешевого табака и сырости. Кристофер не торопился. Он выждал несколько минут, глядя, как медленно покачивается над пустой чашкой холщовый прямоугольник пунка, заглушая монотонным скрипом влажную тишину. Полторы тысячи рупий тяжело оттягивали внутренний карман льняного сюртука — плотная пачка банкнот, изъятая из тайных фондов Резиденции, лежала там холодным комком.
Кристофер расплатился за кофе, оставив на липком дереве мелкую монету, и вышел под раскаленное небо. Через четверть часа уверенным, размеренным шагом он вошел в прохладный полумрак европейской лавки на углу колониального проспекта — респектабельное заведение под вывеской «Товары из метрополии». Английское сукно, пряный табак, тонко выделанная кожа и сухое лавандовое мыло сплелись в воздухе в успокоительный, понятный и предсказуемый запах обыденной жизни.
Пожилой немец-приказчик, в застегнутом на все пуговицы жилете, тут же безупречно вежливо склонился через прилавок.
— Добрый день, капитан Хейл! Чем могу служить? Новая партия манжетов из Ланкашира? Или, быть может, отрез тонкого шелка?
Кристофер кивнул, делая вид, что изучает разложенные на витрине коробки с английскими лезвиями.
— Нет, мистер Вебер, обойдемся без сукна, — голос Кристофера звучал ровно и сухо, перекрывая вездесущий шорох вентилятора под потолком. — Мне нужны те тринадцать коробок импортного лака для тика, о которых мы говорили на прошлой неделе. И я бы хотел закрыть счет прямо сейчас, чтобы не возвращаться к этому вопросу.
Пока приказчик с дежурной улыбкой зашуршал бухгалтерскими книгами, выписывая чек на несколько сотен рупий, Кристофер чуть наклонился к стойке. Под прикрытием большой книги образцов ткани его рука скользнула в карман. Плотный сверток с банкнотами перекочевал на нижнюю полку прилавка, аккурат к ногам безликого иссушеного малайца без возраста, который как раз зашел с черного входа. Этот старый малайский маклер числился здесь же, на побегушках у европейских купцов как мелкий поставщик корабельных мелочей, и часто ошивался на заднем дворе лавки. Все знали, зачем он на самом деле здесь, и всем же такой человек был донельзя удобен. Можно сказать, он был важнее и нужнее любого капитана — капитаны взаимозаменяемы, да и в любой момент, могут сгинуть в океане, вместе с товаром, а вот такого человека еще поискать!
Пальцы малайца мгновенно, без единого звука сомкнулись на пачке и утянули ее в складки сюртука. Ни один мускул не дрогнул на его смуглом лице.
Немец-приказчик шуршал страницами гроссбуха, оформляя мнимую сделку на тиковый лак, а Кристофер, небрежно перебирая на прилавке костяные пуговицы и мундштуки, малаец замер у дальней полки, делая вид, что пересчитывает мешки с пенькой.
— К слову, мистер Вебер, — негромко бросил Кристофер. — У леди Джейн вчера случилось пренеприятнейшее происшествие. Пока она изволила прогуливаться близ проспекта, с корсажной булавки сорвался один памятный камушек. Серо-голубой сапфир, чистая вода, старая лондонская огранка. Вещь фамильная, маленькая, но для нее баснословно дорогая. Очень переживает.
Приказчик на секунду замер над чернильницей, сочувственно качнув головой:
— Ах, какая неприятность для мадам... В такой пыли и грязи искать упавшую бусину — всё равно что иголку в мангровых зарослях.
— Вот именно, — сухо обронил Кристофер,пока где-то за спиной, у темных тюков с пряностями, едва слышно скрипнула половица. — Поговаривают, будто эту вещицу кто-то подобрал. Не иначе как из местных мальчишек-попрошаек или заезжих зевак. Если кто-то вздумает предложить подобный «камушек» в лавках или попытается выменять его на портовый товар... дайте мне знать. Я щедро компенсирую беспокойство.
На секунду в полумраке лавки повисла звенящая тишина — такая плотная, что казалось, будто даже тяжелый холст пунка перестал раскачиваться. Старый малайец, не поднимая глаз и словно обращаясь к собственной тени на полу, выдохнул едва слышный шелест:
— Лично не видел эту... штучку, капитан. Такие камни на нашем рынке не валяются — они слишком заметны, чтобы слепить глаза честным людям. Но в портовых притонах у китайских барышников поговаривают... будто вчера вечером у причала околачивался один щегол. Тоже, знаете ли, всё норовил заглянуть в чужие карманы, а глаза у него были точь-в-точь как тот самый серый сапфир. Говорил, что выполняет поручение самой хозяйки дома у реки.
Маклер чуть подался назад, растворяясь в полумраке задней двери.
— Завтра к полудню товар будет погружен на шхуну, капитан, — громко и услужливо произнес немец-приказчик, отрывая чек.
— Прекрасно, — бросил Кристофер, и не дрогнув лицом, бросил на прилавок серебряную монету за никому не нужную горсть пуговиц и коробочку мыла, которая полетела в его карман для полного правдоподобия.
 
Капитан вернулся домой и застыл на пороге, сминая в руках коробочку мыла, вдруг потрясенный тем, как разогретое в его руках, оно оглушительно пахнет лавандой. Аромат светской леди, один из оттенков запаха Джея.
— Капитан, — выдернул его из ступора голос управляющего. Китаец ждал распоряжений, но у Кристофера их больше не было. Он вообще с трудом понимал, зачем он здесь, у себя же дома. Лауданум подарил пару часов кристальной ясности, но отобрал последние силы. Кристофер сунул смятую коробочку в карман, оглядел свои дрожащие руки и рассеянно кивнул китайцу.
Тот что-то еще говорил, но Кристофер не мог заставить себя слушать, все плыло мимо, ни единым словом его не задевая. Он тяжело побрел вверх по ступеням в спальню. Надо заставить себя поспать... даже если не хочется, даже если в голове отчетливо звенит и хрустит каждый сустав, как не свой, как вымоченные на дне под мостом старые забытые кости.
А может, если скоротать время, Джей уже вернется... это и разумное и малодушное решение. Но в любом случае, действовать панически нельзя. Совершенно исключено!
Засыпая, в мокрой одежде, в противно-влажной постели, капитан с неприятным ознобом вспоминал Эшкрофт-холл. Как простыни намокали от сырого, вездесущего тумана. Этот проклятый туман, он везде... даже в голове Кристофера.
А он ведь обещал, он клялся, что станет защищать Джея всеми силами... хоть перед богом, хоть перед Дьяволом. И вот, просто готов сдаться. Ждать и ничего не делать. Но он же пойдет искать... Обязательно. Заодно примет отчет о «любезном разговоре с молодым мистером», как же его... Кристофер потерял нить, но знал только, что в ночи, под дождем, который потушит масляные фонари и вымоет с улиц даже бродячих собак, оставив лишь преступную сволочь и сумасшедших, будет гораздо удобнее искать «оброненную вещицу» с серыми глазами...
— Лучше всего, если Джей банально решил попробовать опиум, — слабо прошелестел Кристофер, сквозь дрожь едва выносимого утомления. — Это будет самое простое...
И не дай ни бог ни дьявол, кто решит «вещицей» воспользоваться! Если до этой «драгоценности» доберутся те, кто привык срезать камни вместе с пальцами, Кристофер утопит в крови все портовое дно, и ни единой узкоглазой твари не оставит! Но скорее это сделает сам Джей... О, вы еще не знаете, что под красивой оболочкой нежного мальчишки скрывается хищная сирена без души и сердца! Может быть, впервые, эти страшные качества Джея, эта его чудовищная природа не устрашила, а наоборот, успокоила капитана. Джей не мог пропасть просто так. Он еще сам вернется, он принес Кристоферу клятву, между строк, между латинских линий, между смятых простыней, пока им двоим внимал сам Дьявол. А Дьявола не обманывают. Они ведь обещали отвечать перед ним вместе! Кристофер воспринял эту мысль, как гарантию, и наконец, позволил себе провалиться в сырой, тянущийся к нему из самого Эшкрофт-Холла, промозглый английский туман, с запахом остывающего каминного дыма и лаванды.