ГРАДАН. Глава 15: Чистая кровь
Когда воздух совсем иссяк, Мирко распахнул глаза. Первый вдох был подобен живому огню, который вливался в глотку, выжигая все внутренности, опаляя саму его душу.
Над ним, заслоняя собой весь свет, склонился Градан. Его острый коготь глубоко впился в шею, и Мирко ощутил, как по коже бежит горячий ручеек. Сознание медленно возвращалось: бред кончился, и это была единственная, беспощадная правда. Он чуял, как его кровь толчками покидает тело и скосив глава видел, какая она неестественно темная, почти синяя, точь-в-точь как ядовитый сок аконита, которым он пропитал себя до самого сердца.
— Гра... дан... — едва вытолкнул пересохшие слоги Мирко, задыхаясь. Каждый вдох ощущался как глоток раскаленного олова, сжигающего изнутри.
— Тише, — велел Дракон, и его голос, обычно подобный лукавому бархату, прозвучал непривычно сурово.
Он не отрывал взгляда от Мирко, и в изумрудной глубине плескался страх, будто глаза его наполнились той же водой, в которой топил он своего послушного княжича вот только что. Страх за маленького рыся, который едва не нашел лазейку в заборе между мирами и чуть не убежал туда, где власть Железного Пика бессильна.
Коготь Градана продолжал давить на шею, словно пытаясь удержать ускользающую жизнь, пришпилить ее к постели, как редкую бабочку. Темная, отравленная кровь продолжала течь, пачкая шелк, но Дракон не отпускал, вглядываясь в зрачки Мирко, будто проверяя — вернулся ли он из ядовитой, бредовой бездны или все еще бродит в тумане вместе со своим «белым ангелом».
Мирко лихорадочно хрипел, чувствуя, как огонь в легких сменяется ледяным онемением, но даже в этом полузабытьи он отчаянно цеплялся за остатки самообладания. Он старался не смотреть прямо в изумрудные глаза Градана, боясь, что тот увидит в его зрачках, как в зеркалах, отражение Раду — белое пятно, летящее в долину. Он должен был стать стеной, последним заслоном, чтобы Дракон не успел перехватить этот полет на небо, не успел вытащить свою жертву обратно из очищающего тумана.
Мирко поспешно коснулся взглядом окна, где свет уже наливался полуденной силой. В голове, охваченной лихорадкой, пульсировала только одна мысль: времени прошло много. Достаточно, чтобы аконит сделал свое дело. Внутренне Мирко содрогнулся от облегчения, Раду успел! Он скрылся из мира живых и недомертвых окончательно, шагнул за грань, где законы Железного Пика теряют силу. Там, в бесконечном «нигде», его не найдет даже изощренный разум Градана, и никакая власть мерзавца-хозяина не сможет дотянуться до той звенящей пустоты, которая стала для Раду единственным спасением.
Градан взял дымящийся кубок из скрюченных рук Варвары. Даже своем полузабытьи, терзаемый огнем аконита, Мирко ощутил вспышку чистой, ядовитой злости: неужели в этом огромном замке не осталось других слуг, что эта старая гадюка вечно маячит рядом? Но он понимал — Градан не доверяет никому так, как своей тетке.
— Тебе нужно заменить кровь на чистую, маленький рысь, — прошептал Градан, обдавая его своим дыханием. Он прижал кубок к губам Мирко, заставляя глотать. Гадость пойла оказалась невыносимой, тошнотворной до звона в ушах. Тело Мирко выгнулось коромыслом, отвергая варево, и часть жидкости полилась по подбородку, смешиваясь с темной пеной. Но Градан был неумолим — его рука вжала голову Мирко в подушки, не давая отвернуться, вливая в рот чью-то теплую кровь. Мирко чувствовал железную, сырую вонь, старого железа и звериного логова, аж внутри все переворачивалось. Ужасно мерзкая на вкус, кровавая жижа словно живой свинец вливалась внутрь, вступая в схватку с синим ядом лепестков. Мирко давился, чувствуя, как эта густая, чужая жизнь насильно проталкивается внутрь, вытесняя синий холод аконита. Кровь в кубке была такой горячей, что казалось, она сейчас прожжет ему нутро.
— Пей, — голос Градана вибрировал прямо у него в груди, — не смей расточать без моего ведома то, что я уже присвоил!
И Мирко ничего не оставалось, как покорно глотать, силясь не захлебнуться, и с каждым глотком изумрудная сила Градана въедалась в него, удерживая на плаву.
Мирко наконец обмяк, не в силах больше сопротивляться. Чудовищное варево растекалось по венам, вступая в алхимическую пляску с ядом. Его больше не крутило, но на смену судорогам пришла тяжелая, душная пульсация. Он снова был во власти Градана, запертый в этой постели, в этом теле, в этом замке.
Раду был свободен. А Мирко остался — пить эту мерзкую «чистую» кровь из рук того, кто никогда не отпускает свою добычу. Варвара стояла в тени, скрестив руки на груди, и вела свой неприкрытый, надменный пригляд с холодным любопытством змеи, выжидающим агонию укушенной жертвы.
Под ее немигающим взглядом, Градан заставил княжича выпить все до последней капли, не обращая внимания на то, как Мирко задыхался и пытался отвернуться. Когда кубок опустел, Дракон макнул пальцы в остатки густой, металлической жидкости на дне и с пугающей нежностью втер их в искусанные, посиневшие губы Мирко.
Эта кровь жгла кожу, словно расплавленное золото, окончательно запечатывая рот и вытесняя привкус смерти. Градан будто заново лепил его лицо, возвращая ему цвет жизни, которую сам же и превратил в пытку. Мирко чувствовал, как чужая сила, впитанная через кожу и нутро, начинает пульсировать в такт его собственному израненному сердцу, превращая его в живой сосуд для воли правителя Железного Пика.
— Теперь ты мой до последней капли в жилах, — прошептал Градан, стирая кровавый след с его подбородка. — И никакая трава не вытравит то, что я в тебя влил.
Мирко смотрел на него сквозь пелену слез и жара, понимая: эта «чистая» кровь стала его новыми оковами, более прочными, чем любые стены или цепи. Раду улетел в небеса, а он остался здесь — меченный темнотой, навеки прирученный к руке, которая кормит его и убивает одновременно.
— Твоя, что ль... — еле слышно прошелестел Мирко, ощущая, как огненная боль и синий яд отступают, а на их место вливается странный, тяжелый покой.
— Моя, маленький рысь, — прошептал Градан, низко склоняясь над ним и мерно, успокаивающе поглаживая по волосам.
Дракон держал его в руках так нежно и в то же время крепко, как никогда не держали родители. Те боялись растить «неженку», закаляя его суровостью и побоями, но все вышло наперекор их стараниям. Мирко вырос именно таким — чутким к боли и жадным до тепла, и сейчас он всей своей истерзанной душой откликался на эту неожиданную ласку Градана. В этой нежной заботе мерзавца было больше яда, чем в самом аконите, потому что против такой нежности у Мирко не осталось никакой защиты. Он закрыл глаза, окончательно сдаваясь этой силе, которая только что вырвала его из когтей смерти, чтобы еще надежнее запереть в золотой клетке своей любви.
Сквозь теплый, исцеляющий сон Мирко чувствовал обжигающий жар Градана, его поцелуи и крепкие объятия. Мокрая от пота и липкая от крови рубашка скользнула прочь, оставленная где-то в тенях постели. Градан прижал его к себе, обвив своим телом, и Мирко ощутил прикосновение его кожи — гладкой, горячей. В этот момент в затуманенном сознании всплыли слова цыгана: «kana i morchi tiri prastala karing o drakono». Когда твоя шкура прирастет к дракону.
Мирко чувствовал, как это происходит прямо сейчас. Он оставил всякое сопротивленье, позволил своей коже срастись с кожей дракона, спаяться в единое целое под воздействием боли, яда и жгуче исцеляющей драконьей крови. Если кто-то попытается их разделить, если он сам решит однажды вырваться, кожа просто порвется по живому. Мирко не уйдет — он останется лежать здесь, на этих простынях, истекая той самой темной кровью, которую в него влил Градан. Он стал частью драконьей плоти, его маленьким рысем, навсегда привязанным к хозяину не цепями, а своим сердцем
Мирко открыл глаза и замер, прислушиваясь к тишине. Сновидения — те ядовитые, вязкие видения, где он ползал на коленях в сырой пещере, захлебывался в черном озере и смотрел вслед падающему Раду — исчезли бесследно. Ничего не осталось от больного бреда. Лишь удивительное, звенящее чувство исцеления и свежей, бьющей через край силы. Он чувствовал себя обновленным, готовым жить и, что было для него самым странным, радовать того, кто спал за его спиной.
Градан свернулся вокруг него мощным живым кольцом, надежно удерживая в своих объятиях. Мирко кожей ощущал его теплую тяжесть: как мерно вздымается могучая грудь при каждом вздохе, как ровно и сильно стучит под ребрами большое сердце — сердце мужчины и дракона. Его дракона...
Он смотрел в распахнутое окно на небо, окрашенное в кровавую краску, и не мог понять: рассвет это или уже закат. Мирко накрыл своими ладонями руки Градана, лежавшие на его животе, и прижался к нему крепче, всем телом чувствуя, как дыхание того изменилось. Дракон проснулся.
— Рысь... — хрипло, с едва уловимой дрожью в голосе позвал Градан.
Мирко не шелохнулся, его взгляд все так же остался прикован к небу. Вместо ласкового отклика он задал вопрос, который тяжелым камнем лежал на дне его сердца:
— Ты убил их?
Градан за его спиной замер, и Мирко почувствовал, как его объятия стали еще жестче, превращаясь из ласковых в стальные. Пальцы Дракона на животе Мирко слегка сжались, когти едва заметно царапнули кожу.
— Всех, кто стоял на моем пути, — ответил Градан, и его голос теперь звучал как далекий раскат грозы. — Тех, кто пытался увести тебя, и тех, кто позволил тебе коснуться синего яда. В Железном Пике не прощают предательства, рысь. Особенно когда покушаются на то, что принадлежит мне.
Мирко закрыл глаза. Он знал, что Раду уже не достать, а с ним... с ним Градан пусть делает все, что хочет. Даже если решит сожрать живьем - то пускай, Мирко ни о чем больше молить не станет. На все воля твоя, Домнул Градан! Только и тебе ведь теперь будет больно жрать часть самого себя...
Он сильнее вжал затылок в плечо Градана, принимая эту жестокую правду.
— Значит, теперь здесь только мы, — прошептал Мирко, и в его голосе разлилось странное, обреченное принятие.
— Только ты и я, — подтвердил Градан, касаясь губами его виска. — Навеки.
Варвара сунула нос в двери, пытаясь разглядеть, что происходит на помятых простынях, но Градан, не оборачиваясь, лишь властно поднял руку. Старуха фыркнула, что-то пробормотав себе под нос, и исчезла в полумраке коридора.
— Она всегда такая? — деликатно, боясь спугнуть нахлынувшую нежность и не желая злить своего стапына, спросил Мирко.
— Да, ей можно. Она мать этого дома, — сонно ответил Градан, глубже зарываясь лицом в волосы своего «рыся».
Мирко затих, и это слово «мать» болезненным эхом отозвалось в его сознании. Мать... У него ее больше не было. Не было никого и ничего за пределами этих когтистых рук и этих каменных стен. Но жутко стало не от потери, а от того, что внутри было пусто и совсем никого не жалко. Словно эта мерзкая на вкус, раскаленная кровь дракона вместе с ядом аконита вымыла из него все правильно-человеческое.
Где должна была быть скорбь по прошлому, по семье, по жизни до Железного Пика? Он искал ее в себе, прислушивался к каждому уголку своей души, но не находил ничего. Лишь покой, тепло мощного драконьего тела и сияющую готовность принадлежать повелителю без остатка. Человеческое отболело и умерло там, на дне черного озера, а то, что очнулось в объятиях Градана, уже не умело оплакивать мертвых.
Градан снова уснул, обессиленный тем, что отдал часть своей жизни, чтобы вытеснить яд из жил своего рыся. Мирко лежал неподвижно, боясь нарушить этот тяжелый, целительный сон, и смотрел в окно. Закат отгорел, и полная луна, словно любопытная мавка, заглянула в покои, заливая постель ледяным серебром.
Мирко кончиками пальцев прослеживал линии на руках Градана, чувствуя под смуглой кожей мощь, которая теперь текла и в его собственных венах. Задержав дыхание, он едва слышно, почти одними губами, попробовал на вкус запретные прежде слова:
— Я тебя люблю... — прошелестел он, и тут же, словно возвращаясь к корням, которые еще теплились в нем, повторил на родном ему теперь языке: — Me kamam tut.
Градан трепетно вздохнул во сне, и его пальцы сжались, сильнее притягивая Мирко к себе. Не открывая глаз, из самой глубины драконьего сна, он выдохнул ответ на румынском, подтверждая их нерушимую, спаянную кровью связь:
— Te iubesc...
In bundle
градан