Яна Гецеу

Яна Гецеу 

Писатель, наставник по книгам, психолог по страхам

8subscribers

213posts

Showcase and bundles

16
A bundle is a collection, compilation, playlist, or catalog of posts that saves you from searching through the blog and lets you buy the entire content series in a single click.
goals1
$0 of $129 raised
Я хочу создать создать колоду карт таро с моими персонажами.

Яблонев цвет. Глава 8: Так не хлеб...

У воды было прохладно. Мавки, почуяв своего, скользнули из камышей бледными тенями. Они обступили его, беззвучно смеясь, и принялись отмывать его волосы своими длинными, холодными пальцами. Целовали в лоб и в щеки, нежно, как сестры, не страшась того морока, что шел от него.
— Ты бы поел, Андрийко, — прошелестела одна, прижимаясь мокрой грудью к его плечу. — Совсем осунулся, лик твой почернел, как старая доска.
— Не идет мне и хлеб, — глухо отозвался он, глядя в темную гладь воды, где вместо звезд виделись ему огни преисподней. — Тошнит меня от него, точно от полыни.
— Так не хлеб, — пропела другая, щекоча его ухо распущенными волосами.
— А что? — Андрий замер, и сердце его, уже почти мертвое, глухо стукнуло о ребра.
— Знаешь ведь сам, Андрийко... — мавки враз замолкли, только глаза их сверкнули недобрым, фосфорным светом.
Он знал. Слишком хорошо знал вкус того, что подавали на тех «свадьбах». Человечья еда больше не грела его нутро, не давала сил. Ему нужно было то, что струилось сегодня из Пелагеи, когда ее мяли костлявые лапы стригоя. Ему нужно было живое тепло, чтобы не превратиться окончательно в камень из стены Железного Пика.
— Знаю, — выдохнул он, закрывая глаза.
Мавки обняли его крепче, увлекая в воду, и на мгновение ему почудилось, что в этой холодной бездне ему будет легче, чем под крышей родной избы, где на подоле сидит покорная, избитая Еленка, ожидая его возвращения.
Ночь быстро перетекла в предутреннее марево, и над озерной гладью поплыл густой, одуряюще сладкий аромат яблонь и прибрежной мяты. Андрий, мокрый и выстуженный мавкиными ласками, поплелся к селу. Совет «поесть» не просто свербил в груди — он грыз его изнутри, точно голодный волк, запертый в тесной клетке.
У самой окраины на него наткнулся Грицько. Мальчишка совсем, подрос, в плечах раздался, пока Андрий гнил в чертовой дыре. Грицько был пьян в дымину, ноги его заплетались, а глаза горели бестолковым восторгом.
— О, Андрюха! Красавец наш воротился! — закричал он, размахивая сулеей. — Выпей со мной, не побрезгуй!
Сели под плетень, в густую тень лопухов. Горькая горилка обожгла горло, но не согрела. Грицько, привалившись к плечу Андрия, канючил, требуя рассказов о геройствах, о саблях да о славе.
— Славы хочешь? — Андрий усмехнулся, и в предрассветных сумерках лицо его стало похожим на бледную рожу стригоя. — Слушай тогда! Был бой под крепостью, где кровь по щиколотку стояла. Видел я, как казаку пулей челюсть снесло, а он все пытался кричать, да только пузыри кровавые пускал, пока его лошади в грязь не втоптали. А еще видел, как пленных живьем в бочки с гвоздями заколачивали, и они там неделю выли, пока в кисель не превратились. Вот тебе и вся война, Грицько!
Парень потемнел лицом, хмель на миг отступил перед этим жутким холодом, но тут же навалился с новой силой. Голова его затяжелела, веки смежились. Горилка довершила свое дело, и Грицько повалился на бок, бесчувственный и обмякший.
Андрий огляделся. Деревня спала мертвым сном и он решился, наконец. Тяжело дыша, уложил грузное тело парня себе на колени, лицом вниз, так, чтобы затылок и шея были открыты. Пальцы зарылись в густые, пахучие дорожной пылью и табаком волосы Грицька. Под ними была горячая, влажная от пота кожа. Андрий приник к загривку, чувствуя, как под языком пробуждается то самое, звериное, чему его научили у Черного Коршуна Градана. Зубы легко нашли мягкое место у самого основания черепа. Сперва проступил вкус соленого пота и горькой шерсти, а потом, наконец-то, пошла она. Густая, обжигающе горячая кровь толчками принялась вливаться в его пересохшее горло. Андрий впился мертвой хваткой, жадно глотая этот живой сок, чувствуя, как чернота в его жилах начинает медленно отступать, сменяясь страшной, пьянящей силой, которой не купишь ни за какое золото Железного Пика.
Андрий оторвался от горячей шеи, сглотнув последнюю вязкую каплю. В голове прояснилось, а в теле разлилась такая легкость, какой он не чувствовал с самого дня, как ушел на войну. Он аккуратно поправил ворот рубахи на Грицьке и прислонил его, обмякшего, к тыну. Пусть лежит. Утро уже близко, проснутся бабы, погонят коров — найдут. Кто ж на Андрия подумает? Скажут: «Пьянь беспросветная, до дому не дошел». А что рожа у хлопца белее полотна да руки дрожат — так то с похмелья, дело житейское. С кем не бывает после доброй кварты горилки?
— Спи, соколик, — прошептал Андрий, вытирая губы тыльной стороной кисти. — Зато жив остался, не то что те, кого зверью поганому на столы кладут.
Он поднялся, расправив плечи. Сил привалило столько, что казалось — сожми сейчас дубовую плаху, и та в щепки разлетится. Андрий был доволен собой. Как ловко все вышло! Не убил, не наследил, а свою утробу, источенную голодом преисподней, напитал досыта.
Теперь и домой идти не страшно. Теперь он придет в избу не бледной тенью, а хозяином! Пускай Еленка накрывает стол, пускай застирывает свои тряпки — он больше не чувствует того сосущего страха перед тишиной собственного дома. Кровь Грицька, молодая да хмельная, разогнала морок, и Андрий шел вдоль пробуждающейся улицы, чеканя шаг, будто снова был тем первым красавцем на деревне, а не подстилкой для стригоев.
Он уже предвкушал, как войдет в хату и посмотрит на жену. Теперь в его глазах горел не только холод Железного Пика, но и хищный блеск того, кто наконец-то узнал вкус настоящей, безнаказанной власти.
Еленка уже была на ногах. В утренних сумерках, едва разбавленных серым светом, она стояла на коленях перед образами, и губы ее мерно шевелились в беззвучной молитве. Она просила за него, за их дом, за ту искру Божью, что когда-то светилась в очах ее Андрийки.
Андрий вошел бесшумно, как тень, как тать ночной. В груди его еще кипела горячая кровь Грицька, требуя не просто сытости, но власти. Вид жены, смиренно склоненной перед Богом, которого он сам проклинал каждый день, каждую ночь, вызвал в нем не жалость, а глухую, черную ярость. Ему до боли, до хруста в костях захотелось растоптать эту ее святость, вытравить из хаты запах церковоного воска и чистоты.
Он не произнес ни слова. Просто подошел сзади, намотал ее русую косу на кулак и дернул так, что голова Еленки запрокинулась, а молитва оборвалась на полувздохе. Прямо там, на глазах у строгих икон, не давая ей подняться с колен, он взял ее — грубо, с холодным расчетом, стремясь унизить так, как унижали его самого на камнях двора Железного Пика. Он явственно чувствовал леденящую боль в коленях, мерзкое удушение, тошнотную горечь, когти на затылке...
Он хотел, чтобы она захлебнулась этим позором, чтобы ее вера разбилась о его мерзкую, приобретенную в поганом месте волю. Чтобы иконы видели: нет здесь больше ни мужа, ни защиты, а есть только выжженное нутро прислужника нечистых.
Еленка только мычала, вцепляясь пальцами в его бедра, а слезы ее снова капали на пол, в пыль, где еще вчера лежали осколки. Андрий смотрел на лик Спасителя и издевательски усмехался. Он доказывал грязным делом, что теперь здесь нет иного закона, кроме того, что он вынес из своего ада.
Когда все было кончено, он оттолкнул ее, и Еленка повалилась лицом к подножию красного угла.
— Молись, — хрипло бросил он, оправляя одежду. — Молись крепче. Может, твой Бог и расслышит тебя сквозь то дерьмо, в которое я тебя окунул.
В нем не осталось ни капли раскаяния. Только тяжелое, свинцовое удовлетворение: теперь они оба были в грязи, и никакая молитва не могла смыть вкус той ночи, что навсегда поселилась в его горле и горела под языком.
Андрий лежал, закинув руки за голову, и слушал. Сон его был чутким, звериным, выпестованным в кровавом подземелье, где тишина всегда сулила удар. Он слышал каждый вздох Еленки, каждый всхлип, который она судорожно давила в горле, боясь лишним звуком потревожить своего мучителя. Она неприкаянно ходила по хате, тихая, точно тень самой себя. Андрий чувствовал, как с каждой минутой из нее утекает та светлая девичья сила, что так бесила. Убивать ее красоту, видеть, как тускнеют глаза и опускаются плечи, было сладко — это была его единственная победа над той поганой долей, что досталась ему у стригоев.
— Иди сюда, — не открывая глаз, позвал он. Голос его был вкрадчив, как шелест змеи в сухой траве.
Еленка подошла, покорная и надломленная. Он взял ее за руку, медленно поглаживая ладонь, будто ласкал, но пальцы его были холодны, как камни двора Градана. Притянув ее ближе, Андрий прижался губами к ее уху и принялся шептать гадости на языке своих хозяев, от которого у него самого стыла кровь:
— Ești doar o bucată de carne murdară, Elenka... (Ты лишь кусок грязного мяса, Еленка...) — выговаривал он, смакуя каждое слово. — O gaură neagră pentru scârba mea. În groapa blestemată, erai vândută cu un pumn de arginți, dar aici te am degeaba. (Черная дыра для моей мерзости. В клятой яме тебя бы продали за горсть серебра, а здесь ты у меня задарма).
Он видел, что она не понимает слов, но чует их гнилой смысл, их трупный яд.
— Mirosi a moarte, nevasta mea. O să te înghit încet, cum m-au înghițit pe mine. (Ты пахнешь смертью, жена моя. Я проглочу тебя медленно, как проглотили меня).
Он сжал ее запястье сильнее, любуясь тем, как бледнеет ее кожа. В этот миг он чувствовал себя самим Домнулом, великим и страшным в своей злобе.
— Что, не нравится песня? — перешел он на родную речь, издевательски усмехнувшись. — Это у Дракона вместо колыбельной поют. Привыкай! Скоро и ты по-ихнему заговоришь, когда от твоей души ничего не останется.
Он отбросил ее руку, точно грязную тряпку, и отвернулся к стене. Свинцовый сон наконец-то накрыл его, а в ушах все еще звучал его собственный шепот, превращающий уютную избу в застенок того самого ада, из которого он так и не сумел выбраться.
Андрий вынырнул из сна, как из омута, наполненного густой, несвежей кровью. Рубаха прилипла к лопаткам, в ушах еще стоял гул стригойских голосов, а во рту — привкус меди. Он встал, зачерпнул ковшом воды из кадки, но вода показалась ему безвкусной, пустой, точно талый снег. Она не давала жизни, не грела нутро, истерзанное нечистью.
Андрий вышел на двор, щурясь от наглого утреннего солнца. И тут заприметил ее. По улице, покачивая бедрами, шла девка — из тех, на кого засматриваются даже глубокие старики. Крепкая, статная, глазища карие, огнем горят, а коса черная, толщиной в кулак, на грудь перекинута.
«Еда...» — шепнуло что-то внутри, и Андрий невольно сглотнул.
Он двинулся вдоль забора, бесшумно, точно кот на охоте, пригибаясь за лопухами да малинником. Девка приметила его сразу — такие все видят затылком. Она лукаво улыбнулась, поправила корзину и свернула за огороды, туда, где тын пониже и заросли бурьяна надежно скрывают от лишних глаз.
— Защитник наш вернулся, — пропела она, когда они поравнялись, голосом сочным, грудным. — Хочешь пирогов, Андрюша? От бабки иду, напекла она лишка, домой несу, еще горячие.
Андрий остановился. Он изломал свое лицо в своей самой «иконной» улыбке, что когда-то сводила с ума полсела. Это была нехорошая забава, старая память о временах, когда он еще не знал вкуса стригойских надругательств.
— Не пирогов я хочу... — выдохнул он, и голос его прозвучал хрипло, с той самой опасной хрипотцой, которая чаровала девок, слаще пенья соловья.
— А чего же? — она прыснула в рукав, кокетливо поводя плечом.
Андрий не ответил. Он выразительно уставился на ее полную шею, туда, где под тонкой кожей билась жилка, а потом ниже, на высокую грудь. Схватил ее за руку, сдавив запястье — не больно, но властно.
— Как тя звать, краля?
— Одарка... — ответила она, и дыхание ее перехватило.
Андрий на показ прикрыл глаза, будто смакуя само созвучие.
— Одарка... — повторил он медленно, перекатывая имя на языке, точно каплю той самой крови, что пил ночью.
Девка аж за грудь схватилась, рот приоткрыла, глядя на него завороженно. Простенький, топорный заигрыш, сдобренный мрачной силой, сразил ее махом. Она уже была готова бросить и корзину, и бабкины пироги, лишь бы этот страшный красавец не отпускал руки.
Но Андрий резко отступил. Он усмехнулся, развернулся и ушел огородами назад к хате, не оборачиваясь. Пусть томится. Пусть горит и ждет. Он знал: когда солнце сядет и проклятые тени снова потянутся к нему, ему нужна будет свежая еда. И Одарка сама придет к нему под тын, ведомая этим гибельным зовом.
Андрий шел по селу, и каждый шаг его отдавался в земле тяжелым, гулким ритмом. Он свернул к хате двоюродной сестры. Ее муж, Степан, встретил его на крыльце. Хромой, с лицом, изрезанным морщинами-шрамами, и волосами, прихваченными ранней сединой, он выглядел вдвое старше своих лет. Степан не стал лезть с расспросами или радостными кличами. Он просто подвинулся, освобождая место на нагретых солнцем досках.
Они сидели плечом к плечу — два пса, опаленных одним огнем. Степан кивнул жене, и та, тихая и понятливая, быстро набила им люльки крепким самосадом.
Дым поплыл над двором сизыми кольцами. Андрию стало на удивление покойно. Тишина со Степаном не была пустой — она была наполнена тяжестью пережитого, тем самым железным привкусом, который понимает только тот, кто сам по локоть опускал руки в красную жижу. Им не нужны были слова, чтобы обсудить преисподнюю, в которой каждый из них оставил кусок души. Здесь, на этом крыльце, морок будто немного отступил, присмирел.
Но внутри Андрия, под этим временным миром, уже расцветала новая гниль. Мысли об Одарке грели его нутро лучше любого табака. Он представлял, как выведет ее в заросли за огородами, как будет медленно, с расстановкой пытать ее этой своей новой, черной любовью. Он видел, как она будет извиваться в его руках, теряя волю, как ее карие глаза затуманятся не похотью, а тем самым священным ужасом, что он видел у «невест» Дракона. Он заставит ее саму тянуться к его губам, саму подставлять шею, умоляя, чтобы он взял ее силу, выпил ее жизнь до капли.
Степан тяжело затянулся, выпустив облако дыма, и Андрий едва заметно улыбнулся.
— Хороший табак, — глухо произнес он, а сам подумал: «Сладкая будет кровь. Сладкая и хмельная, как майский мед».
Он чувствовал себя пауком, который уже накинул первую нить на яркую, сильную муху. И эта нить тянулась прямиком из той каменной пыточной, где он перестал быть человеком.
Андрий переступил порог калитки, так и не обернувшись на зов сестры, которая звала его в хату к горячему борщу. Он не обнял ее, не сел по-людски за стол, не преломил хлеба — в его отравленном чреве для простого хлеба места больше не было.
Степан, тяжело оперевшись о косяк, долго смотрел ему в затылок. Ветеран войны, видевший смерть в лицо, почуял за плечами Андрия не просто запах гари, а смердящий нечистый холод. Когда Андрий уже выходил на дорогу, зять медленно, с нажимом перекрестил его спину, будто ставя заслон между своим домом и тем мраком, что притащил с собой родич.
Андрий почувствовал этот жест кожей, как ожог или укус насекомого. Он лишь качнул головой, и его густые волосы рассыпались по плечам, закрывая шею. В груди его клокотал беззвучный, злой смех. «Крести, Степанко, крести...» — подумал он, прибавляя шагу.
Для Андрия небеса давно стали пустыми, как выеденное яйцо. Нет больше Бога, нет Его заступничества над этой землей. Если бы Он был, Он бы не допустил того, что творилось на «свадьбе», где Андрия ломали хуже чем на дыбе и выворачивали наизнанку.
Теперь в его мире был только один господин — Домнул Градан. Тот, кто дал ему силу вместо души, кто научил брать свое, не спрашивая дозволения, и кто открыл ему истинную правду: жизнь — это лишь кровавый стол для голода мертвецов.
Subscription levels2

МЯУ

$1.29 per month
Простая и лёгкая поддержка автору, маленькое "спасибо" от вас!
Сюда входят все обновления, черновики и свежие рукописи. 
И личное вам "мяу" от меня!

КНИЖНАЯ ПОЛКА ЯНЫ ГЕЦЕУ

$3.3 per month
Весь мой безумный мир разом: квир, данс-макабр, гоголевщина, викторианский опиумный гримдарк и прочее. 
Законченные и в процессе. 
"Не грех!"
"ЛегнА"
"Сломаннная стрела"
"Чанду"
"Яблонев цвет на крови"
"Пряничный капкан"
и еще множество рукописей, которые я постепенно пишу и редачу, выкладываю. 
Go up