Дом семьи Холлоу, а теперь Олсон, наполнилось хозяйским топотом. Олсон, теперь полноправный владелец не только лесопилок отца Мелиссы, но и этого дома, расхаживал по коридорам, по-хозяйски похлопывая ладонью по стенам. Мелисса была тенью, скользящей следом. Она стала образцовой женой: тихий голос, опущенный взор, вовремя поданый горячий сбитень.

Олсон был в восторге. Его так распирало от довольства собой, что он то и дело ловил ее в дверях, щипал за щеку или фамильярно трепал по плечу, сюсюкая, как с породистой кобылицей.

— Моя маленькая горлица, — приговаривал он, обдавая ее запахом вчерашнего эля. — Видишь, как Бог вознаградил твое терпение? Скоро мы наполним этот дом детским криком. Наследник, Мелисса! Нам нужен крепкий малый с моими глазами.

Мелисса лишь кротко кивала, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Днем она сидела на кухне, перебирая пучки сушеных трав к обеду. Среди безобидного чабреца и мяты она искала те, о которых шептались старые повитухи: корень спорыньи, пижму, горькую полынь. Те, что заставляют чрево сжиматься и исторгать все лишнее. Она знала, что этого мало. Травы могут обмануть плоть, но против настойчивости Олсона нужна была защита помощнее.

Когда на подоле ее нижней сорочки расплылось первое кровавое пятно, Мелисса едва не закричала от облегчения. «Проклятие Евы»! Она была чиста. Пока что.

Она не знала точно, как скоро семя этого борова может пустить корни, но мысль о том, что внутри нее будет расти нечто, похожее на Олсона — с его маслянистыми глазками и жирными пальцами — казалась ей хуже смерти. Если и носить в себе плод, то только от Михаэля. Но и этого она не хотела. Она хотела быть его ведьмой, а не тяжелой, распухшей бабой, привязанной к колыбели. Если и быть женщиной, то вилой-охотницей, девой, чьи волосы переплетены с ветвями и терновником. Вместо щита у нее — шкура волков-рыцарей, а вместо копий — заточенные кости древних тварей.

— О чем задумалась, женушка? — Олсон возник за спиной, когда она стояла на коленях в темном углу гостиной перед распятием.

— Молюсь, господин мой, — выдохнула она, не оборачиваясь. — Прошу Господа, чтобы скорее сподобил меня понести дитя. Чтобы чрево мое стало плодородным садом для вашего семени.

Олсон утробно хмыкнул. Ее слова подействовали на него сильнее вина. Он грубо схватил ее за плечи, поднимая с колен, и развернул к стене.

— Зачем ждать ночи, если молитва уже разогрела кровь? — пропыхтел он.

Он требоватетельно нагнул ее, вжимая лицом в холодное дерево панели. Тяжелые юбки задрал вверх своей грязной, потной рукой, оголяя бедра для ледяного сквозняка. Мелисса сжала зубы, впиваясь ногтями в ладони. Ей было больно и мерзко; он двигался неуклюже, наваливаясь всем своим рыхлым весом. Прошло пять минут, десять... Олсон никак не мог кончить, пот заливал его шею, и он начал злиться.

— Что ты стоишь, как бревно? — прорычал он ей в затылок. — Ни искры в тебе! Только и знаешь, что губами шевелить. Из-за твоего холода и дело не спорится!

— Я молюсь, — прошептала Мелисса, глядя в одну точку на стене, где из щели выползал паук. — Неустанно молюсь о нашем благополучии, господин. Видно, дух мой сильнее плоти... Мне нужно в церковь. К падре Михаэлю. Только он знает, какими словами умилостивить небо, чтобы даровать нам наследника.

Олсон, обессиленный и раздосадованный, отстранился, поправляя штаны.

— Иди, — бросил он, вытирая лоб. — Иди и скажи этому суровому псу, чтобы выбил из тебя твою черствость. Пусть наложит епитимью или что там у них... Мне нужен результат, а не твои постные щи.

Мелисса не заставила себя ждать. Она накинула тяжелый плащ и выскочила за порог, едва сдерживая бег. Бладхольмский туман принял ее в свои объятия. Она летела к храму, чувствуя на бедрах липкую грязь подменного мужа, которую ей нестерпимо хотелось смыть прикосновением мужа настоящего.

Мелисса почти бежала по обледенелым камням площади, задыхаясь от холодного воздуха и ярости. Каждый шаг отдавался толчком внизу живота, напоминая о недавнем, неуклюжем акте позора и испоганивания. Ей казалось, что запах Олсона — этот приторный аромат жира и пота — пропитал даже ее плащ, въелся в кожу, и только один человек в этом проклятом городе мог содрать с нее эту скверну.

Она ворвалась в храм, готовая упасть перед решеткой и выплеснуть все: и мерзость мужа, и свою отчаянный голод по слюне Михаэлья, по его укусам и тяжелым рукам. Но у исповедальни ее ждала досадная преграда.

Там, опустившись на колени, замерла фигура в сером платке. Какая-то городская вдова, чей шепот монотонно шуршал в тишине храма, как сухая листва.

Мелисса замерла в десяти шагах, сжимая кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Ожидание было невыносимым, оно жгло ее изнутри. Она начала мерить шагами каменный пол, как загнанный зверь в тесной клетке. Тяжелый подол платья подметал пыль, и каждый ее разворот был резким, дерганым.

Она подняла глаза на стены. Оттуда на нее смотрели лики святых — изможденные, бледные, с плоскими глазами, в которых застыло вечное осуждение.

— Что вы смотрите? — прошипела она, обращаясь к иконе святого Себастьяна, утыканного стрелами. — Вам нравится эта чистота? Вам нравится, когда плоть гниет заживо под маской благочестия?

Ее бесило их спокойствие. Бесило золото окладов, мерцающее в полумраке, и этот запах ладана, который пытался задушить ее, навязать покорность. Ей хотелось подойти и сорвать эти лики, расцарапать краску, выколоть им глаза, чтобы они не видели ее позора.

«Бога там точно нет», — вспомнила она слова Михаэля. И эта мысль дала ей силы не закричать. Она смотрела на распятие над алтарем и видела лишь кусок дерева. Истинный бог сидел там, за деревянной перегородкой, слушая скучные грехи старой вдовы.

Мелисса снова бросила угрюмый взгляд на исповедальню. Шепот не прекращался. Вдова плакала, размазывая слезы по лицу.

— Кончай уже, старая карга! — сорвалось с губ Мелиссы едва слышным, ядовитым шепотом.

Внутри нее все клокотало. Ей нужно было к нему. Ей нужно было, чтобы он снова назвал ее «Грачом», чтобы его голос смыл с нее ощущение этих липких рук Олсона. Чтобы его горячее семя вытравило из ее чрева осклизлую слизь борова. Она чувствовала, что еще чуток и не сдержится, закричит на весь храм - пошла вон, убирайся, отдай мне его немедленно!

Наконец занавеска дернулась. Вдова, шмыгая носом, поднялась и побрела к выходу, даже не заметив Мелиссу, притаившуюся в тени. Как только шарканье шагов вдовы затихло, Мелисса бросилась к исповедальне, как раненый зверь.