Две недели она носила маску «покладистой Мелиссы», которая так шла ее новому серому платью. Она стала совершенной заводной куклой, как те жуткие автоматоны: механические пианисты, куклы, умеющие писать или имитировать дыхание. Мелисса видела таких, когда ее отец возил ее в Хельмгард, «чтоб не выросла дикой и нашелся бы порядочный, с деньгами, муж». Они выглядели пугающе живыми, но внутри у них были только холодные шестерни и мертвые пружины. Именно такой стала Мелисса для всего Бладхольма.

Она исправно чистила камины, следила за скудными трапезами, которые Олсон считал достаточными, хотя сам обжирался на стороне, пока вел свои дела, и терпела ворчание старой Марты, единственной служанки, оставленной лишь потому, что кто-то должен был делать самую черную работу, которую «хозяйке» доверить было нельзя из приличия.

Марта видела этот кукольный, мертвящий след лучше всех. Она слышала, как Мелисса встает по утрам — без единого лишнего вздоха, как по щелчку невидимого ключа. Старуха крестилась, видя, как хозяйка часами может сидеть неподвижно, глядя в одну точку, пока «завод» не потребует нового действия.

Мелисса слышала, как та шепчется с управляющим Стефаном, а тот осекал ее, резко и грубо - дура, помолись и успокойся. Что дурного ты нашла в смирении молодой хозяйки, все вам бабам, неймется! Нашлась на нее твердая рука, обуздала норовистую кобылу, так и что? Иди-ка, поблагодари бога, хватит тут твоей старушечьей хандры!

Теперь, не девица, а хозяйка, Мелисса долна была выходить из дома каждый день. Михаэль видел, как она проходила мимо него на рынок, скользила тенью по нефу церкви, и ни один мускул на ее лице не дрожал. Грач больше не бегала к нему в ризницу. Она превратилась в ту самую «послушную прихожанку», о которой он просил, но от этого спокойствия у Михаэля по коже шел мороз. Он чувствовал — за этим штилем копится буря, которую не сдержать никакими уговорами. Снова. Снова он завел ее в чащу, из которой им не выбраться.

На воскресных службах они сидели в первом ряду — Олсон, раздувшийся от важности в своем лучшем сюртуке, и Мелисса, чей взор был кротко опущен в молитвенник.

Михаэль, глядя на нее с амвона, чувствовал тошноту. Он, знавший ее дикой, босой и яростной, едва прикрытой покрывалом приличия, затаившейся дикой кошкой, сейчас видел совсем другое. И это пугало его больше, чем если бы она начала открыто колдовать. Он понимал: живой человек может сломаться, может передумать. Но механизм, заведенный на месть, остановится только тогда, когда пружина раскрутится до конца. Он ведь сам был таким, не отпуская вбитого, как медный гвоздь в сердце, намерения найти способ сжечь дотла Базилику, вместе с Валерианом и всем его омерзительным «пресвятым» золотом.

Михаэль видел все детали, наблюдая за Мелиссой.

Когда рука Олсона, тяжелая и липкая, по-хозяйски ложилась ей на бедро прямо под сводами церкви, Мелисса не вздрагивала. Она медленно накрывала его ладонь своей, словно в ласковом жесте преданной жены. Но он не знал, что в этот момент медный наперсток покусывал свою жертву - короткий, резкий укол в мягкую, влажную складку кожи между пальцами или в самое основание большого пальца. Олсон вздрагивал, шипел сквозь зубы, принимая это за проявление ее скрытой, «цыганской» страсти.

— Ох, кусачая... — шептал он ей на ухо, расплываясь в сальной улыбке. — Нравится тебе, когда хозяин рядом, а?

Он не видел, как она прятала медь в складках грубого сукна. Он видел только ее покорность.

Дома все становилось еще хуже. Олсон, раззадоренный ее «ласками» в церкви, заваливал ее на кровать, не дожидаясь, пока остынет обед. Он упивался своей похотью, своей властью над этим крепким, полногрудым молодым телом, которое, как ему казалось, он наконец-то «сломал».

Мелисса же просто вспомнила, как забываться. Ей пригодилась старая выучка, отточенная еще с детства, когда так много всего надо было попросту терпеть, исчезая, растворяясь в своем внутреннем тумане, а внешне стоять как причесанная, затянутая в колючее сукно кукла, под тяжелой рукой сначала отца, потом Стефана на плече. То на службе в Пасху, то перед «уважаемым покровителем» Дрейком, то на кухне, перебирая, как тупая клуша зерна для будущей каши.

Она смотрела в потолок, на трещины в старой штукатурке, и изображала то, что он хотел услышать. Она ахала, притворно задыхалась, позволяя ему расслабиться в своем торжестве. А сама в это время — в темноте, за его спиной или прижимая ладонь к его лопатке — мерно, методично колола его медью, и шептала про себя слова, которые всплывали из глубин ее крови, когда она бежала по лесу. «Спи, боров, пей мою ненависть. Пусть каждый твой вдох пахнет гнилью. Пусть жир твой станет твоим саваном».

К концу второй недели Олсон, наконец-то, прихворал. Мелисса с дурным наслаждением выхватывала взглядом на его руках мелкие, зудящие красные точки, которые он списывал на «дурную погоду» или лесную чесотку. Мерзкий боров стал тяжелее дышать, а его сон превратился в сплошной кошмар, в котором он тонул в вязком, черном болоте. Это было похоже на то, как гниет изнутри вековое дерево: снаружи кора кажется крепкой и толстой, но если постучать, откликнется пугающая пустота. Олсон не терял в весе — напротив, он словно стал еще массивнее, но это была не здоровая плоть, а рыхлая, водянистая тяжесть. С каждым днем его тело становилось для него самого непосильной ношей. Его движения сделались вязкими, словно он постоянно продирался сквозь невидимую тину. Если раньше он входил в комнату с грохотом хозяина, то теперь он вваливался в нее, тяжело отдуваясь, и его лицо моментально заливалось нездоровым, багровым потом.

Он упрямо не звал лекаря, пыжился, изображая «крепкого мужчину». Но дыхание его стало влажным и прерывистым. По ночам Олсон издавал звуки, похожие на клокотание болотного газа, вырывающегося из трясины. Казалось, его легкие постепенно наполняются густой, холодной слизью.

Те самые крошечные уколы от наперстка, на которые он сначала не обращал внимания, начали вести себя странно. Они не затягивались. Вокруг каждой точки расплывалось желтоватое пятно, похожее на старый синяк, а края кожи становились твердыми и безжизненными, как сыромятная кожа.От него начало пахнуть не просто кислым элем, а чем-то приторно-сладким, разложившимся. Старая Марта, заходя в спальню поутру, старалась не дышать носом и поспешно распахивала окна, бормоча, что «в доме завелась сырость».

Но страшнее всего были его ночи. Как только Олсон закрывал глаза, реальность Бладхольма исчезала. Он оказывался в бесконечном, беззвездном пространстве, где под ногами была только черная, маслянистая жижа. Ему снилось, что он стоит по пояс в этой грязи, а рядом — Мелисса. Во сне она была все той же «заводной куклой» с пустыми глазами, но она медленно, круг за кругом, обходила его, и за каждым ее шагом болото поднималось все выше. Когда жижа достигала его подбородка, он пытался кричать, но вместо крика из его рта вырывались только черные пузыри.

Он просыпался в холодном поту, скребя ногтями простыни, и видел ее — свою «верную жену». Она сидела на краю кровати, неподвижная, как изваяние, и ее глаза в лунном свете казались двумя плоскими пуговицами.

— Кошмары, господин мой? — ее голос звучал чисто и бесчувственно, как удар маленького молоточка по металлу. — Это все дурная погода. Выпейте воды, она остыла.

И она подносила ему кубок, придерживая его ладонь своей рукой, на которой под складками рукава был скрыт медный шип.

Мелисса наблюдала за этим гиблым процессом с холодным любопытством исследователя. Она видела, как его некогда придирчивые глазки заплывают жиром и страхом, как он начинает путаться в словах. Он все еще пытался проявлять власть, орал на Марту, требовал жирной еды, но это были конвульсии умирающего зверя.

Она понимала: он не просто болеет. Его собственная похоть и жадность, смешанные с ее «медными» заклятиями, превращались в яд. Олсон буквально переваривал сам себя.

Пока боров стонал и метался на краю могильной ямы, а Мелисса наблюдала змеей из-под колоды, зима, наконец, ворвалась в Бладхольм, как захватчица. Небо стало цвета застиранного савана, а первые метели начали вгрызаться в щели домов, завывая в печных трубах. Но для Мелиссы этот вой не был угрозой. Когда ветер швырял пригоршни ледяного крошева в окна поместья, она замирала, прислушиваясь. Ей казалось, что там, за стеклом, в белой круговерти, кружит неистовый, незримый табор. Она слышала в свисте бури гиканье, звон невидимых монист и топот коней, скачущих по самому краю неба. Это были ее бесы — дикие, вольные, не знающие ни латыни, ни цепей.

Она подходила к зеркалу и долго всматривалась в свое отражение, едва освещенное огарком свечи. Темный, жадный рот, глаза, в которых затаилась ночь, и кожа, сохранившая оттенок иемного дикого меда даже в разгаре зимы.

— Слышишь, Марта? — тихо, с нежной и жутковатой усмешкой спрашивала она, когда старуха проходила мимо с охапкой дров. — Это помощники Святого Николая. Слышишь, как они смеются? Как зовут нас выйти поиграть?

Марта только ниже опускала голову, бормоча молитвы и сильнее кутаясь в платок. Для нее за окном был адский холод, а в доме — нечто еще более пугающее. Она видела, как хозяйка расцветает в этом морозе, становясь все более тонкой, звонкой и опасной, в то время как хозяин буквально разваливается на части.

Рождество приближалось. В Бладхольме готовились к празднику: вешали еловые ветви, пекли имбирный хлеб, но в доме Олсона пахло только гнилью и старой медью.

Олсон гнил заживо, превращаясь в жирный, сочащийся сукровицей мешок. Его тело стало его собственной темницей. Он уже почти не вставал. Кровать просела под его непомерной, водянистой тяжестью. Кожа на его ногах лопалась, как перезревшая слива, и из трещин вытекала темная жидкость, которую Марта брезгливо вытирала тряпками, пока Мелисса стояла рядом, сложив руки на животе, и ласково читала ему псалмы. Каждое слово из ее уст звучало как проклятие. Она выбирала самые мрачные места из Писания — о червях неумирающих, о скрежете зубовном, о прахе, который вернется в прах.

— Ты скоро поправишься, муж мой, — шептала она, склоняясь к его уху, и даже не давясь его смрадом, она наоборот наслаждалась этим признаком близкой смерти и избавления от борова в ее постели. — На Рождество случится чудо. Ты ведь веришь в чудеса?

Олсон пытался что-то ответить, но его язык, распухший и серый, едва ворочался во рту. Он только испуганно вращал глазами, следя за ее рукой, на которой под широким рукавом всегда поблескивал медный наперсток. Он уже понимал: каждый ее «ласковый» жест — это еще один гвоздь в его гроб. Каждый раз, когда она поправляла ему подушку, он чувствовал этот крошечный, жгучий укол, после которого в кровь впрыскивалась новая порция «черного болота».

В ночи, когда метель билась в стены особенно яростно, Мелисса открывала окно в своей спальне. Она впускала холод внутрь, позволяя снегу покрывать подоконник и пол. Она чувствовала, как ее душа поет в один голос с этой неистовой снежной сворой. Она верила теперь безоговорочно: она — цыганка, дочь ветра и степного пепла, и никакой Бладхольм, и сам Михаэль не смогут снова загнать ее в клетку приличий.

Прошло еще несколько дней, и Олсон превратился в жуткое, сатанински-нелепое подобие самого себя прежнего. Он встал с постели, и его шаги теперь гремели по дому с двойной силой, но в этом грохоте слышался металлический, неестественный ритм. Он «наливался жизнью» так, будто в него закачивали болотную воду: кожа натянулась до блеска, щеки горели лихорадочным румянцем, а глаза блестели так ярко, что на них было больно смотреть.

— Видишь, Мелисса! — гремел он, расхаживая по столовой и сгребая в рот куски жирного мяса, к которому раньше не мог и прикоснуться. — Молитвы! И мой дух! Я — Торвальд Иоганн Олсон, я хозяин этой земли, и никакая немочь меня не возьмет. А ты... ты хорошая жена. Твои поклоны в церкви дошли до ушей Господа.

Он хлопал ее по плечу своей мягкой, горячей ладонью, и Мелисса чувствовала, как под этой кожей вибрирует чужая, навязанная сила. Ей будто ссудили золота бесов, за которое придется платить кровью.

Мелисса затаилась. Она больше не была «заводной куклой» — теперь она была потрошителем, который смотрит на оживший труп. Она видела то, чего не видел Михаэль и уж тем более сам Олсон: как за его спиной тени ложатся неправильно, дергаясь в такт его движениям.

Она видела, что он перестал моргать. Совсем. Его глаза всегда были широко распахнуты, впитывая свет, как голодные бездны.

Она слышала, что когда он говорит, за его басом всегда звучит тонкий, едва уловимый свист — будто воздух выходит из пробитого меха.

«Зачем?» — этот вопрос жег ее изнутри. Зачем ее бесам, ее «цыганскому табору», понадобилось оживлять этого борова? Для чего они дергают его за нитки, заставляя изображать здоровье?

Олсон, ведомый этой ложной силой, начал изо всех своих дурных, даденных в насмешку нечистых сил, готовиться к Рождеству. Он распорядился устроить в доме небывалый пир, созвать всех старейшин Бладхольма и, конечно, падре Граве. Он хотел, чтобы все увидели его поддельные крепость и мощь «мужчины и хозяина этой честной земли».

Когда Олсон пришел в церковь, чтобы лично заявить святому отцу о своем «чудесном спасении», Михаэль едва не выронил кадило. Олсон смеялся, хлопал Михаэля по плечу, хвастался своей крепостью. А Мелисса стояла чуть позади, и ее глаза встретились со взглядом падре. В этом безмолвном диалоге она сказала ему все: «Ты видишь, Михаэль? Это не твои яды и не мой наперсток. Это они. И они хотят праздника».

До Рождества оставалось две недели, и каждый день Олсон становился все «живее», все громче и все опаснее, а нити, за которые его дергали из пустоты, натягивались до звона.

А Михаэля терзали его собственные бесы и червь Железный Точильщик.

Пока Мелисса упивалась своей новой, ледяной свободой, целла падре Граве превратилась в настоящий каземат пыток. Этот червь грыз его заживо, напоминая, что пока он гниет в сыром Бладхольме, пытаясь удержать на плаву души грешников и свои собственные секреты, Габриэль тонет в золоте как бабочка в янтаре там, в ослепительном мареве Базилики, за день езды отсюда.