Ледяная вода в каменной чаше казалась расплавленным серебром. Княжич Мирко раз за разом плескал ее в лицо, пытаясь смыть, содрать, вытравить липкое оцепенение сна. Но капли, срываясь с подбородка, звенели о край чаши — кап-кап — и этот звук эхом отдавался в его памяти. В той постыдной пещере вода звенела точно так же.

Мирко судорожно зажмурился, и тьма под веками тут же предала его. Она не была пустой.

Он снова видел его. Ясно, до дрожи в коленях. «Копье» дракона — тяжелое, гладкое, пульсирующее живой теплотой — замерло прямо у его губ. В этом видении не было страха смерти, было лишь чудовищное, невыносимое ожидание. Мирко почувствовал, как оно настойчиво и властно раздвигает его губы, как скользит по языку, ласково, почти даже нежно заполняя рот, толкаясь в самое горло. Горьковато-соленый вкус, запах грозы и древности…

Княжич мучительно стонал, вцепляясь пальцами в края каменной купели так, что стало больно рукам.

— Чур меня… изыди, — шептал он, и его голос, обычно чистый, как весенний ручей, звучал надтреснуто. — Это бесы. Горный морок. Лукавый шепчет в уши…

Он попытался вызвать в памяти образ Илларии. Своей невесты, чистой и прекрасной, с которой они должны были венчаться под звон колоколов. Но ее лицо расплывалось, таяло, как клочок тумана, вытесняемое блеском черно-зеленой чешуи и золотым вертикальным зрачком.

Мирко не хотел никуда ехать, до мелких судорог по хребту. Кости ломило, словно по ним проехал груженый обоз, а внизу живота тлел постыдный, тягучий жар, который не унимался, как бы усердно он ни крестился. Но он сам вызвался. Честь рода Родна Урсулеску, “Грозных Медведей” была для него стальной нитью, на которой держалась его жизнь. Сын князя не может прятаться за спинами слуг, когда его суженую украл Черный Коршун.

Он вышел во внутренний двор, щурясь от резкого утреннего света. Слуги суетились, звякала сбруя, кони всхрапывали, чуя дальнюю дорогу. Мирко затягивал широкий кожаный пояс поверх расшитого кафтана, но пальцы предательски дрожали, не желая слушаться.

Рядом с его боевым конем стоял Радован — верный воевода, правая рука его отца в походах, суровый старик со шрамом через всю щеку и вечно дымящейся трубкой в зубах. Радован смотрел на юного господарича с сочувствием и тревогой.

— Бледны вы, княжич. Может, обождете? — прогудел воевода, выпуская облако сизого дыма.

Мирко ничего не ответил. Он резким, почти грубым движением выхватил трубку прямо из рук Радована. Воевода лишь удивленно поднял седые брови — княжич никогда раньше не притрагивался к табаку. Мирко глубоко, до боли в легких, затянулся. Горький, едкий дым обжег гортань. Он кашлял до слез, до красноты в глазах, надеясь, что эта ядовитая горечь выжжет, вытравит из него тот призрачный вкус соли и мускуса. Он затягивался снова и снова, пока в голове не зашумело, а коленопреклонная поза из сна не стала казаться чуть менее реальной.

— Едем, — бросил он, возвращая трубку и вскакивая в седло с той гибкостью, которой всегда гордился.

— Ну а как же, княжич сказал — княжич сделал, - с усмешкой удальца проговорил за плечом грубый молодой голос. — Мужик!

Мирко прикрыл глаза и выдохнул:

— Вот разок промолчал бы ты, Дан Радованыч!

Дан, сын воеводы, нареченный брат и будущий “десница” молодого князя, когда тот сядет на престол отца, лишь весело присвистнул, направляя коня прочь за ворота первым.

Из высокого окна терема матушка-княгиня махала расшитым платком.

— Мирко! Храни тебя небо, сынок! — кричала она, и ветер уносил ее слова в сторону гор. — Да пребудет с тобой благословение святых!

Княжич нащупал под кафтаном серебряную ладанку. Холодный металл прижался к коже, успокаивая.

— Бог со мной, — прошептал он, направляя коня к воротам. — Бесам до меня не дотянуться. Я везу золото за невесту, а не душу на алтарь.

За ним потянулся его отряд, десяток крепких людей из дружины. Мирко глянул в спину вальяжно качающегося на коне Дана и сцепил зубы. Под таким приглядом опозориться было никак нельзя.

Солнце скрылось за косматой грядой Карпат, едва отряд пересек невидимую границу земель Черного Коршуна. Лес здесь стоял неживой: стволы буков были черными и склизкими, а ветви переплетались так тесно, что казались когтистыми лапами, пытающимися сорвать с плеч расшитые плащи. Дороги растаяла, размытая лесом, превратившись в едва приметную звериную тропу, петляющую меж замшелых валунов.

Тропа сужалась, зажатая между отвесными скалами и корявыми корнями древних буков. Воздух здесь был неподвижен и тяжел, как в склепе. Княжич Мирко, не сомкнувший глаз из-за ночного осквернения, чувствовал, как голова наливается свинцом. Мерное покачивание коня превратилось в пытку: сознание то и дело проваливалось в вязкую полудрему. Снова поплыло марево: запах грозы, вкус соли, шелковистая мощь чешуи... Голова его поникла, золотые пряди рассыпались по вороту.

Ему виделось, как он снова стоит на коленях, но теперь не в пещере, а в тронном зале из черного камня. Тяжелая рука ложится ему на затылок, пальцы зарываются в волосы, пригибая голову ниже, к тому самому узловатому, горячему...

— Эгей, господарич! Не ровен час, из седла выпадете прямо в объятия лешачки! — раздался грубый, заливистый голос.

Мирко вздрогнул, едва не выронив поводья. Рядом, легко поправляя перевязь, ехал Дан. Удалой, широкоплечий, он казался воплощением жизненной силы самих гор. Над его губой уже чернели лихие, густые усы, закрученные по обычаю воинов.

Мирко невольно коснулся своего лица — гладкого, юного. Ему, еще не знавшему настоящей сечи, усы носить не дозволялось. Рядом с коренастым, пропитанным горьким курительным чабрецом и сыромятной кожей воеводичем, княжич выглядел совсем хрупким.

— Не сплю я, Дан, — пробормотал Мирко, пытаясь расправить затекшие плечи.

— Вижу, как не спишь! — Дан подмигнул дружине. — Наш ферт* совсем разомлел от горного воздуха. Видать, в замке перины были мягче, чем походное седло. Ничего, господарич, вот вызволим твою Илларию, она тебя живо взбодрит!

(*Ферт - красивый, утонченный юноша).

Дружина из десятка оторных всадников в чешуйчатых доспехах, негромко рассмеялись, но смех их захлебнулся, когда кони внезапно встали как вкопанные, прядая ушами.

Из тумана, густого, как пролитое молоко, вынырнула фигура. Старуха — не старуха, тварь — не тварь. Лицо ее было испещрено морщинами, как кора старого дуба, а вместо волос на голове шевелились серые пряди лишайника. "Босорка", испуганно подсказало сознание Мирко, он уставился во все глаза на ожившую страшную сказку.

— Ох, какие статные легини забрели в мои дебри, — проскрежетала она, и в ее голосе послышался треск сухих веток. — Куда же вы держите путь, ясноглазые? Неужто мечи ваши соскучились по крови, а сердца — по вдовьему плачу?

(*Легини - крепкие, статные парни).

Дан мгновенно выхватил меч, и сталь хищно блеснула в сумерках. Остальные последовали его примеру, окружив Мирко кольцом.

— Прочь, карга! — рыкнул Дан. — Уступи дорогу, пока я не скормил твой язык воронам!

— Стой! — Мирко вскинул руку, вкладывая в жест истинную княжескую власть. — Не проливай кровь там, где можно обойтись словом!

Он направил коня вперед. Босорка втянула носом воздух, ее глаза-щелки блеснули желтым огнем, когда она уставилась на Мирко.

— Мы идем к Железному Пику, к Домнулу Градану, — голос княжича не дрогнул. — Мы везем золото и ищем мира.

Босорка вдруг зашлась в лающем, сухом кашле.

— К Градану? — она подалась вперед, и Мирко почувствовал запах прели и старой чешуи. — Ох, зря ты это затеял, золотой ферт. Красив ты больно, чист... Домнул не любит золото. Он любит, когда жилы натягиваются, как струны. Он любит, когда ломается то, что кажется крепким.

Она отступила в тень, и ее голос стал тихим, предсмертным шепотом:

— Езжайте домой, легини! Дракон долго спал, и голод его теперь не утолить девичьими слезами. Ему нужно нечто покрепче.

Мирко сжал ладанку на груди так сильно, что острые края впились в ладонь. «Бесам не достать», — повторил он про себя, но вкус соли во рту стал отчетливее, словно сам Домнул Градан уже коснулся его языка своим невидимым касанием.

Босорка отступила, растворяясь в серых клочьях тумана, точно ее и не было, лишь сырой запах прели еще висел над тропой. Дан, чей смех в горах всегда звучал слишком громко и дерзко, хлопнул себя ладонью по бедру и повернулся к Мирко.

— Гляди, господарич, как тебя лесная нечисть обхаживает! — воеводич осклабился, подмигивая остальным. — Пойди-ка за ней в чащу, небось, заждалась мужика в своих дебрях. Видишь, как она на твою кожу гладкую позарилась?

Мирко, чье лицо от слов ведьмы стало белее снега на вершинах, огрызнулся неожиданно остро:

— Сам иди! Тебе и усы помогут — будет старухе за что ухватиться!

Дан лишь расхохотался, ничуть не обиженный.

— Да мне-то что, я парень тертый! А вот тебе, золотой наш ферт, впору бы понабраться науки с бабьем! Надо ж подготовиться к свадебной ночке с твоей княжной. Иллария девушка с норовом, из древнего рода, ей не юноша нужен, а муж. А ты после сна как девка перед причастием дрожишь!

Мирко до боли сжал поводья. Слова Дана жалили сильнее крапивы. «Княжна» — его невеста, его долг, его будущее. Но сейчас само упоминание о женщине вызывало в нем лишь глухую тошноту, вытесненную воспоминанием о пульсирующем жаре из кошмара.

— Некогда нам в лесу куковать, дело ждет! — выкрикнул Мирко, и его голос сорвался на высокой ноте.

Он резко пришпорил коня, пуская его в галоп по каменистой тропе, не разбирая дороги. В ушах свистел ветер, а за спиной слышалось тяжелое фырканье жеребцов его дружины.

Мирко было страшно. Маятно так, словно под ребрами застрял острый осколок льда. Но он знал одно: если он сейчас повернет назад, если покажет себя таким недотыкой — слабым, нерешительным, запутавшимся в полах собственного плаща — то усов ему не видать до седых волос. В этих горах мужчиной становились через кровь и преодоление, а не через молитвы в тишине опочивальни.

Он летел вперед, навстречу Железному Пику, убеждая себя, что скачет спасать невесту. Но где-то в глубине его существа, там, где вера встречалась с первозданной тьмой, он понимал: он скачет навстречу тому, кто во сне заставлял его ползти на коленях. И чем быстрее он гнал коня, тем теснее сжималось кольцо судьбы, которую Градан Морак уже начертил для него на черных камнях Карпат.