Метель над Бладхольмом утихла, словно испугавшись торжественного безмолвия, воцарившегося на главной площади. Весь город, от последнего нищего до заплывшего жиром старейшины, замер в ожидании. Черный каменистый грунт, едва припорошенный снегом, казался сценой, на которой вот-вот должно было разыграться невиданное действо.

Сначала показались гвардейцы Его Благоговения Архидьякона Валериана. Двенадцать всадников на вороных конях, чьи копыта выбивали глухой, ритмичный дробь. Они были облачены в полные доспехи, вороненая сталь которых тускло поблескивала в сумерках, а поверх плеч развевались тяжелые плащи цвета свежей бычьей крови. Лица их были скрыты глухими забралами, лишая их человеческих черт и превращая в бездушных стражей золотой клетки. Они везли на себе запах воска печатей для затыкания глотки еретиков, ледяной стали и безмолвного повиновения.

В центре кавалькады двигалась карета. Громоздкая, обитая черным бархатом, с огромными колесами, окованными медью. На дверцах сиял золотом герб Базилики — раскинувший крылья феникс, сжимающий в когтях терновый венец. Горожане с благоговейным трепетом склонялись и крестились вслед всему этому давящему, норовящему размозжить собой целый город великопелию.

Когда форейтор с трудом распахнул тяжелую дверцу, толпа выдохнула единым, благоговейным вздохом. Его Степенство Адьютор явил себя миру леса и тумана.

Габриэль ступил на промерзлую землю Бладхольма с грацией, которая казалась оскорбительной в этом царстве кривых сосен и торфяного дыма. Он был ослепителен в своей сутане из тончайшей белой шерсти, расшитой золотой нитью так густо, что ткань казалась отлитой из драгоценного металла. Поверх плеч была наброшена пелерина из горностая, белизна которого соперничала со снегом, оттеняя природную роскошь его золотых волос.

Но самым богатым и неземным украшением этой роскошной фрески было его лицо. Бледное, с тонкими, почти прозрачными чертами, оно казалось выточенным из благородного мрамора. Взгляд миндалевидных небесных глаз в черном шелке ресниц, устремленный поверх голов толпы, был исполнен той самой отстраненной, сияющей святости, которую так ценил Валериан. Он действительно был зеркалом — безупречным, холодным, отражающим свет, но не рождающим его. Словно рука церкви, вцепившаяся ему в грудь, поверх золотого шитья, покоился массивный крест, усыпанный рубинами, которые в сумерках казались каплями застывшей крови.

Михаэль стоял в первом ряду, рядом с Олсоном, который, раздувшись от важности, пытался выпрямить свою грузную тушу. С того момента, как Габриэль показался из кареты, Михаэль перестал дышать. Падре Граве, всегда сухой, застегнутый на все пуговицы, чье лицо обычно напоминало посмертную маску, сейчас мелко дрожал и не мог этого скрыть никакими усилиями.

Его влюбленный Точильщик внутри завыл от безумного, разрывающего сердце, крошащего ребра восторга. И в тот момент, когда Габриэль сделал первый шаг к старейшинам, Михаэль сорвался. Это было не просто нарушение этикета, нет, а самая настоящая площадная казнь. Он не склонился в глубоком поклоне, как требовал устав, он не произнес официального приветствия. Только бросился вперед, почти пробежав те несколько ярдов, что отделяли его от Адьютора. Гвардейцы в алых плащах синхронно схватились за эфесы мечей, но было поздно. Падре Граве врезался в Габриэля, хватая его за плечи, комкая безупречный горностай и золотое шитье. Провинциальный священник, никто, он прижал самого Адьютора к себе в бешеном, почти разнузданном объятии, в котором было столько же отчаяния, сколько и любви.

— Ты приехал! Габи, ты действительно приехал! — голос Михаэля, обычно сухой и размеренный, сорвался на хриплый, панибратский крик, который эхом отлетел от каменных стен церкви. Он не замечал ни толпы, ни гвардейцев, ни обалдевших личин правязих чинов города, ни Олсона, чья челюсть отвисла в изумлении.

Михаэль отстранился от Габриэля, все еще сжимая его плечи так, что пальцы наверняка оставляли синяки под дорогой тканью. Он тряс его, заглядывая в бледное лицо, и его глаза лихорадочно блестели.

— Габи! Посмотри на эту дыру! Посмотри, куда я тебя затащил! Но ты здесь, ты здесь! — он снова прижал его к себе, целуя в обе щеки, вызывающе, совершенно не по-священнически. — Живой! — Михаэль снова хохотал, и в этом смехе билась чистейшее иступление. Михаэль был шумен, весел и совершенно невыносим в своей радости. Это было похоже на безумие узника, который увидел свет после десятилетий во тьме, и которому плевать, что завтра его казнят. Он выставлял свои чувства напоказ, делая их оружием против Валериана, против Бладхольма, против всего мира.

Мелисса смотрела на этот кошмарный позор, и ее сжигала такая ревность, от которой во рту становилось горько, как от полыни. Она никогда не видела Михаэля таким — уязвимым, раздетым, беззащитным в своей страсти. От них двоих веяло чем-то... запретным. Воздух вокруг Михаэля и Габриэля словно искрил, потрескивая в немом, эшафотном молчании прихожан. Она видела, как Габриэль стоит в этом кольце рук — прямой, неподвижный, с вежливой, застывшей улыбкой на губах, но его пальцы, вцепившиеся в край плаща, дрожали. Он принимал это безумие, не в силах ни оттолкнуть, ни ответить тем же под присмотром гвардейцев.

Мелисса сжала кулаки так, что наперсток впился в ладонь. Падре Граве, ее Дьявол, ее тайный муж, сейчас был бесконечно далеко. Он был в другом мире, и этот сияющий Адьютор был его ключом к тому миру, куда Мелиссе ход был заказан.

Падре снова хлопнул Адьютора по спине, прижимая к себе в коротком, жестком объятии, от которого Габриэль, казалось, перестал дышать.

— Габриэль! — выдохнул он на ухо высочайшего гостя так шумно, что слышали даже последние ряды прихожан. По толпе пронесся гул. Олсон замер, его челюсть окончательно отвисла, а лицо приобрело багровый оттенок — он не понимал, какую личину держать перед таким святотатством. Мелисса же чувствовала, как ее обдает жаром. Это «Габриэль», брошенное прямо перед гвардейцами, звучало как пощечина всему миру.

Михаэль отстранился, все еще удерживая Адьютора за плечо железной хваткой, и обернулся к застывшим горожанам с безумным оскалом:

— Ну, что застыли, как соляные столпы? Видите этого нарядного господина? Это мой единственный друг! Шевелитесь, тащите вина! Мы будем пить так, чтобы даже в Базилике иконы задрожали!

Он вел себя как человек, которому больше нечего терять, и это панибратство пугало Бладхольм сильнее, чем любые проклятия.

Габриэль стоял бледный, как полотно, с застывшей маской на лице, и лишь его глаза, широко распахнутые, выдавали ужас и узнавание. Он смотрел на Михаэля и видел в нем ту самую бездну, которую они когда-то поклялись скрыть от всех.

Капитан гвардейцев, чьи доспехи холодно лязгнули при резком движении Михаэля, повел плечом, давая негласный знак своим людям. Алые плащи за его спиной всколыхнулись, руки в стальных перчатках легли на рукояти мечей, а псы Валериана напряглись, готовые в одно мгновение отсечь наглого деревенщину от Его Степенства. Воздух на площади стал колючим и плотным от угрозы. Но в ту секунду, когда капитан уже готов был отдать приказ, Габриэль медленно, почти лениво, поднял ладонь. Это был жест всеобъемлющей, впитанной с кровью власти. Тонкие пальцы в белоснежной перчатке едва заметно дрогнули в воздухе, но этого хватило — гвардейцы замерли, словно обращенные в камень. Капитан опустил голову, подчиняясь безмолвной воле Адьютора, хотя его взгляд, направленный на Михаэля из-под забрала, обещал тому скорую расправу.

Габриэль осторожно высвободил плечо из железной хватки Михаэля. На его лице не отразилось ни гнева, ни возмущения этим диким панибратством. Напротив, он на мгновение прикрыл глаза, словно впитывая этот безумный выпад друга, а когда открыл их — в них снова сияло «Зеркало».

— Приветствую тебя, возлюбленный во Христе брат мой Михаэль, — голос Габриэля прозвучал чисто и ровно, разрезая морозный воздух Бладхольма, как серебряный нож. В нем не было и следа портового задора, только ледяное спокойствие посланника Базилики. — Твое рвение и радость столь велики, что превосходят любые границы этикета. Мы ценим твою искренность.

Он произнес это так, будто оправдывал несмышленое дитя перед лицом закона. Затем Габриэль медленно повернулся к застывшей толпе, к Олсону и Мелиссе, и его фигура в золотом шитье словно стала еще выше.

— И вас я приветствую, добрые жители Бладхольма, — он осенил их крестным знамением, и его голос разнесся по площади, заставляя людей невольно склонять головы. — Мы прибыли к вам с миром и благословением Его Благоговения Архидьякона Валериана. Да принесет это Рождество свет в каждый дом этого сурового края.

Его приветствие было безупречным, величественным и... наглухо мертвым. Это был ответ «Его Степенства», а не «Габи». Мелисса, хмуро замершая в удушливом мороке этого кошмара, видела, как Михаэль на мгновение замер после слов Габриэля. Его широкая улыбка все еще была на лице, но глаза потухли. Это вежливое «брат мой Михаэль» ударило его сильнее, чем если бы Габриэль ответил ему пощечиной. Но никто б не смог переубедить Мелиссу сейчас в том, что она ясно видела: один играл безумца, другой — святого, и эта выломанный, вычурный вертеп только начинался.