Вертеп рассыпался прахом, осел трухой за их спинами. За тяжелой дубовой дверью целлы мир Бладхольма перестал существовать. Михаэль не стал ждать. Едва щелкнул засов, он рванулся вперед, настигая Габриэля прежде, чем тот успел скинуть свою тяжелую горностаевую пелерину. Он толкнул его к холодной каменной стене с такой силой, что по расшитой золотом сутане пробежала дрожь, а по келье разнесся глухой удар. Габриэль жадно вдохнул этот тяжелый, пропитанный сыростью запах — запах самого Михаэля, по которому он так исступленно скучал в своей пыточной золотой клетке. Михаэль впился в его губы грубо, жадно, с бесноватым исступлением. Он целовал его так, словно пытался выломать двери в его душу, сорвать эту проклятую маску «Зеркала», которую нацепил на него Валериан. Его пальцы впились в плечи Габриэля, сминая драгоценную ткань, пригвождая его к камню, требуя ответа, требуя крови, требуя правды.

Габриэль замер, его тело на мгновение стало твердым и холодным, как лед Базилики. Но Михаэль не отступал. Среди горечи церковного вина и стерильной чистоты благовоний он выискивал тот самый вкус — вкус их общего прошлого, их тайных ночей в Хельмгарде, вкус того Габи, которого не успели переплавить в золотой слиток.

И он нашел его. Фарфоровое покрытие Адьютора надломилось. С прерывистым, гортанным вздохом Габриэль ответил. Его руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, судорожно взметнулись, вцепляясь в грубую сутану Михаэля, сминая ее на лопатках. Чинное, пресвятое обличье «Степенства» рухнуло. Под грубым руками Михаэля Габриэль вдруг стал живым, горячим и отчаянным. Михаэль всем своим звериным нутром ощутил этот надрыв, этот знакомый ритм сердца, который невозможно было подделать или скрыть за кровавыми печатями Базилики. Это был он. Его Габи. Израненный, запертый внутри великолепной марионетки, но все еще принадлежащий ему одному.

Они стояли в полумраке, тяжело дыша друг другу в губы, и в этой тесной келье, среди камня и старых книг, Рождество наконец-то наступило — темное, греховное и единственно настоящее.

— Ты здесь… — прохрипел Михаэль в самые его губы, не отпуская, боясь, что если он ослабит хватку, стена за спиной Габриэля снова превратится в позолоченную клетку. — Ты здесь, черт тебя дери.

Габриэль отстранился лишь на дюйм, глядя в глаза Михаэлю с выражением, в котором святость Адьютора окончательно выгорела, оставив после себя лишь горькую, ядовитую золу. Его усмешка была острой, как бритва, а в углах губ затаился яд, бережно взращенный в покоях Валериана.

— А черт и драл драл меня, Михаэль, — прошипел Габриэль, и его голос, только что звучавший под сводами храма как небесная музыка, теперь напоминал хруст битого стекла. — Жадно, бессильно, мстительно. Я давно перестал считать, сколько раз его пальцы впивались в мою кожу, рвали мою плоть.

Михаэль отпрянул, издав звук, похожий на шипение кипящего олова, пролитого на лед. Это знание вошло в него глубоко, обжигая внутренности, заставляя Точильщика внутри него метаться в предсмертных судорогах. Он хотел что-то выкрикнуть, разбить кулак о стену, взвыть от бессилия, но Габриэль резким движением приложил тонкие, прохладные пальцы к его губам.

— Тише. Слишком поздно для праведного гнева, — Габриэль прищурился, и в его глазах полыхнули темные угли. — Старая мразь начала сдавать. Он слабеет, Михаэль. У него уже не хватает сил ломать мое тело, и теперь он изощряется над душой. Он прислал меня сюда, чтобы я посмотрел на тебя и вспомнил, что я — его вещь. Но пошел он…

И тут из этих изысканных, благородных уст сорвалось такое грязное, тяжелое портовое ругательство, какое можно услышать только в самых зловонных кабаках Хельмгарда. Эти слова прозвучало в тишине целлы как удар бича, окончательно сдирая с Габриэля сияющую маску Адьютора.

Михаэль замер, а затем его плечи затряслись в разбитом, отчаянном смехе. Это был смех висельника, который увидел, что веревка оборвалась, но он все еще стоит на эшафоте.

— Пошел он в пекло, — эхом отозвался Михаэль, вытирая выступившие слезы ярости. — Жрите их всех бесы живьем!

Михаэль сжал руку Габриэля, переплетая их пальцы, словно а в отчаянном, воровском рукопожатии сообщников. Он рывком распахнул боковую дверь целлы, ведущую на задний двор, подальше от чужих глаз и алых плащей.

Они шагнули из тесноты и запаха мокрой шерсти прямо в метельное молоко Сочельника. Колючий снег мгновенно обжег разгоряченные лица, смывая налет ладана и притворства. Позади остался фальшивый блеск службы, впереди — безлюдный двор, укрытый снегом от всего Бладхольма.

Мелисса, наблюдавшая за ними сквозь узкую щель в галерее, видела, как две черные тени скрылись в морозном мареве. Она слышала то самое ругательство и смех Михаэля, и это пугало ее больше, чем все вместе взятые бесы.

Они опустились на обледенелые камни в тени церковного выступа, заросшего мертвым, щелестящим плющом. После чинной заутрени, где они стояли бок о бок, словно два надгробия, эта тишина казалась Михаэлю зловещей.

Тусклое солнце Бладхольма едва пробивалось сквозь пелену облаков, не давая тепла, а лишь подсвечивая серую пыль на их одеждах. Ветер бил в лицо, но здесь, за каменной кладкой, они наконец-то были одни.

Габриэль застыл, обнимая себя за плечи. Всегда малокровный, он снова зябнул на снежном ветру. Михаэль долго молчал, глядя на замерзшую землю под ногами. Червь Точильщик поскребывал ему сердце, выпрашивая кровавой еды. Наконец, он нарушил тишину, и его голос, обычно твердый и глухой, дрогнул.

— Мне покоя не дает та ночь на пристани, Габи... — он не смотрел на него, но чувствовал, как Габриэль замер. — Как ты просил меня... кусать тебя. Грызть. Рычать. Скажи мне, зачем? Тебя ведь и так терзали без конца в семинарии. Зачем ты просил боли еще и от меня?

Габриэль медленно повернул к нему голову. Его лицо, тончайшего фарфора, было бледнее обычного. Он посмотрел на Михаэля большими, лихорадочно блестящими глазами. В тусклом свете мертвого солнца Бладхольма этот блеск казался нечеловеческим. И казалось... нет, не казалось — Михаэль всем нутром почувствовал, как бесы в стеблях мертвого плюща на стене вокруг них встрепенулись на этот блеск. Они почуяли запах крови и безумия, точно голодные рыбы, уловившие капли крови в воде той самой пристани, где все это было.

Габриэль подался чуть вперед. Его сутана шурхнула о камень, и в воздухе снова поплыл тот самый тошнотворный "столичный" запах ладана, смешанный с холодом склепа. Он заговорил — тихо, вкрадчиво, и в его голосе проступила та самая сладость, от которой у Михаэля плавилось нутро.

— С тобой я сам выбирал, что и как будет, Михи... — прошептал он, и улыбка, едва тронувшая его губы, была острее любого ножа. — С тобой я сам мог просить. Мог остановить тебя, если бы захотел. Или требовать еще.

Он сделал паузу, заглядывая Михаэлю в самую душу, и его взгляд был полон той темной, извращенной гордости, которую они оба разделили на грязных портовых досках.

— Там, в семинарии, меня использовали, как вещь. Меня гнули, ломали и насиловали, заткнув мне рот, не спрашивая ни единого слова. А на пристани... на пристани я был живым. Я был хозяином своей боли. Я требовал ее, и ты, мой верный кузнец, подчинялся. Чуешь разницу, Михаэль? Это была единственная ночь, когда я чувствовал, что хотя бы частичка меня принадлежит мне самому.

Михаэль слушал его, и его передернула крупная, животная дрожь. Это было жутко. Это было неправильно до темноты в глазах. Но он понимал: Габриэль говорил правду. Грань между наслаждением и пожиранием заживо оказалась тонкой и хлипкой, как пленка на остывающей крови.

Слова Габриэля упали в самую гущу тлеющих углей внутри Михаэля, и внезапно жар перестал терзать его. Вместо этого пришла ледяная, пугающая ясность. Михаэля проняло до самых костей леденящее осознание: он сможет. Обещание, которое казалось непосильным бременем, вдруг обрело вес освященного оружия. Это не будет преступлением или слепым безумием, как он представлял. Скорее, последним ударом молота по раскаленной заготовке, которую они вместе ковали шаг за шагом, от пристани до этого Богом забытого леса.

Михаэль медленно выдохнул, чувствуя, как бесы в его тени довольно притихли, словно укладываясь в ожидании пиршества. Он поднялся, стряхивая с сутаны налипший снег.

— Пойдем, — сказал он, и голос его звучал теперь ровно, как хруст наста под сапогом. — Нам накрыли стол. Горожане Бладхольма жаждут видеть тебя, столичный ангел. Им нужно прикоснуться к твоему свету.

Михаэль развернулся и пошел первым, не дожидаясь ответа. Под тяжелой рясой мышцы были натянуты, как струны. Пройдя несколько шагов, он не выдержал и обернулся через плечо.

Габриэль, обнимая себя за плечи и мелко, ознобисто дрожа, чуть помедлил в тени церковной стены. На посиневших от холода губах играла улыбка — не та кроткая гримаса святости, которую он носил для прихожан, и не вымученный оскал боли. Это была улыбка триумфатора: гордая, довольная и бесконечно свободная. Такой улыбки Михаэль не видел на нем никогда. Габриэль смотрел на него так, словно уже одержал победу над самой смертью.

Пленка на остывающей крови лопнула. В душе Михаэля разлилась горячая пряная горечь, густая, как деготь. Он осознал самое страшное: когда наступит час, он не просто исполнит клятву — в какой-то темной, неразгаданной своей части он будет этому рад. Рад освободить эту гордую солнечную душу, рад доказать, что его любовь сильнее чем воля Верховного Палача в Небесах.

Его передернуло от самого себя. Этот холодный восторг перед грядущим убийством напугал его больше, чем все лесные тени вместе взятые. Михаэль прибавил шагу, почти побежал, словно пытаясь скрыться от собственного будущего, от этого страшного «я», которое только что подняло голову.

Но Габриэль не отстал. Он нагнал его в два счета, и его пальцы, тонкие и неожиданно крепкие, как железные щипцы, сжали локоть Михаэля. Габриэль не произнес ни слова, но в этом жесте было все: «Не надейся сбежать. Мы связаны твоим обещанием крепче, чем венчальными обетами. И ты дойдешь со мной до конца».

Они вошли в дом вместе, и свет свечей, отразившись в глазах Габриэля, на мгновение показался Михаэлю отблеском того костра, на котором оба они решили сгореть. И задохнулся от красоты гядущего пламени.