Солнце соскользнуло за зубчатый край гор, окрасив небо в цвет темной пролитой крови. Перед отрядом, из клубов густого и вязкого тумана, выплыл Железный Пик. Черный замок на вершине выглядывал как затаившееся чудище. Туман, струящийся из его узких бойниц, стлался по склонам, будто невидимый дракон лениво курил трубку, заполняя ущелья дурманящим дымом.

Мирко чувствовал, как ледяной воздух обжигает грудь. Его губы беззвучно задвигались, перебирая слова молитвы, — так мелко и быстро, чтобы никто из дружины не заметил его слабости. «Святой Пантелеймон, огради... Дева Пречистая, укрой...» — шептал он, вжимаясь в седло.

Дан, еще час назад рассыпавший шутки, внезапно посуровел. Его рука больше не крутила ус; она лежала на рукояти меча, а темные глаза хищно испытывали темные зубцы стен. Здесь, в тени Железного Пика, даже самый удалой воитель понимал: они вступили в пределы, где даже напоенная кровью, закаленная в сече сталь может оказаться бессильной.

Мирко судорожно подбирал слова. Что он скажет этому человеку? Как начать разговор о выкупе, не оскорбив того, кто привык брать все силой? О Градане в долинах шептались разное. Говорили, что он кровожаден и хитер, а его верные опришки-волкодлаки — наемники, не знающие ни Бога, ни страха — рыщут по лесам, словно стая голодных псов. Рассказывали, что они воруют не только девок для забав своего господина, но и статных парней, которые бесследно исчезают в подземельях замка. Шепот о том, что Домнул и его свита — оборотни, умеющие менять обличье, заставлял даже самых смелых князей искать мира, а не ссоры.

Пока эти мысли роились в голове Мирко, заставляя его губы и пальцы мелко дрожать, кони ступили на мост.

Дан тяжело спрыгнул на камни, выказывая глубокое почтение хозяину этих мест. Он подошел к высоченным, обитым железом воротам и трижды ударил в них медным кольцом. Звук удара — глухой, тяжелый, отдающийся в самих костях — в точности совпал с гулким стуком испуганного сердца Мирко.

Ворота со скрипом, похожим на стон раненого зверя, начали медленно отворяться, приглашая их в чрево Железного Пика. Морок сгустился, и вкус соли во рту княжича стал жгущим, невыносимым. Пути назад больше не было.

Посреди тяжелой, обитой старыми железными полосами створки ворот со скрипом приотворилась калитка-пешая. Дружина подобралась, ожидая увидеть ощетинившихся копьями волкодлаков, но вместо них в проеме показалась… старуха. Маленькая, сгорбленная, одетая в простую, теплую кацавейку, подбитую овечьим мехом. Ее лицо, испещренное сетью глубоких морщин, напоминало печеное яблоко, а из-под платка выбивались пряди седых, как горный иней, волос.

— Чего надыть, хлопцы? — проскрежетала она, щурясь на всадников. — Чего шумите у порога в такой недобрый час?

Дружина замерла. Дан нахмурился, не понимая, как отвечать: выхватить меч перед немощной бабкой было позорно, но в этом замке даже мышь могла оказаться оборотнем. Мирко же, вспомнив наставления матери о вежливости, первым спешился и низко поклонился, стараясь скрыть дрожь в руках.

— Почтенная газдыня, — обратился он к ней, используя уважительное именование хозяйки дома. — Мы прибыли издалека к Домнулу Градану по важному делу. У нас мирные намерения и дары.

Старуха оглядела их, и ее губы расплылись в беззубой, пугающей улыбке. Глаза ее, почти скрытые веками, сверкнули странным, молодым задором.

— Мирные, говоришь? — она хихикнула, и этот звук напомнил шелест сухой листвы. — Да входите уже, легини хорошие. Заждались вас. Ужин стынет, а хозяин… хозяин гостей любит. Особенно таких пригожих!

Она отступила вглубь, приглашая их в зияющую темноту замкового двора. Никто не решился сделать первый шаг. Даже рослые воины попятились, чувствуя, как от калитки тянет холодом и мрачным колдовством.

Тогда Мирко, внезапно ощутив прилив отчаянной гордости, выпрямил спину. Он не мог позволить своим людям увидеть, что его сердце готово выскочить из груди. С видом мученика, идущего на эшафот, он шагнул вперед, в самую тень ворот.

Дан мгновенно оказался рядом, тяжело опустив ладонь ему на плечо.

— Что за колдовство, господарич? — прошептал витязь, и его голос был полон суеверного страха. — Не нравится мне эта бабка, и замок этот не к добру открылся так легко.

Мирко обернулся и посмотрел на побратима затуманенным взглядом. В его голове все еще пульсировал сон, а губы все еще помнили вкус морской бездны.

— А что делать, Дан? — тихо ответил он. — Назад дороги нет. Мы либо спасем княжну, либо… либо станем частью этого морока.

И он первым переступил порог, не подозревая, что старуха-газдыня уже примечает, насколько тонка его шея под золотистыми кудрями.

Они шли под тяжелыми, нависающими сводами арки, которая вела вглубь Железного Пика к широкой открытой площадке. Цокот копыт их коней по каменным плитам казался здесь кощунственно громким. Хромая старуха-газдыня семенила впереди, и ее бормотание сливалось со свистом ветра в щелях стен.

— Ишь, зашли, голубчики… Ковры-то у нас запылились, моль поела, — ворковала она всякую чушь, не оборачиваясь. — А господин все ждет, все кубки считает. Легини-то нынче пошли тонкие, звонкие, точно хрусталь непобитый…

Дружина шла плечом к плечу, настороже, сжимая рукояти мечей так, что кожа перчаток скрипела. Мирко дышал тяжело, отрывисто, заставляя себя выпрямить спину. «Я — господарич, я будущий князь, — твердил он себе, как заклинание. — Тьма не властна над светом Родна Урсулеску!» Он пытался казаться невозмутимым, ведь истинный витязь не должен бояться колдовства, но гнетущая тишина замка душила его.

Тишина та была неправильной какой-то, мертвой. Где стража? Где слуги, которые должны были встречать посольство с факелами и почестями? Замок казался вымершим, будто в нем не осталось никого, кроме этой полоумной бабки. Мирко невольно вспомнил старые сказки про Бабу Ягу или горную Чуму, что заманивает путников в пустые хоромы, чтобы обглодать их кости дочиста.

Но самым страшным было чувство чужого присутствия. Из узких провалов в стенах, из черных зевов коридоров, уводящих в самую утробу горы, на них смотрели. Сотни хищных, недобрых глаз следили за каждым движением легиней из полутьмы. Мирко кожей чувствовал этот тяжелый, плотоядный взгляд, и постыдный жар из сна снова кольнул его внизу живота. Он понимал: замок не пуст. Он просто затаился, как зверь перед прыжком.

Они ступили под своды главного чертога, где мрак был настолько плотным, что казался осязаемым. Старуха, не замедляя шага, лишь слегка коснулась пальцами сухого факела, торчащего из ржавого кольца на стене. Пламя вспыхнуло мгновенно — не рыжее и живое, а мертвенно-сизое, с ядовитым зеленым отливом.

Дан с гортанным выкриком рванул меч из ножен, сталь зловеще лязгнула в тишине. Воины за его спиной отпрянули, сбившись в кучу, точно стадо перед грозой.

Бабка остановилась. Она медленно обернулась через свое скошенное, горбатое плечо. На ее лице заиграла странная, понимающая усмешка, в которой не было ни капли старческой немощи. Старуха намеренно поймала взгляд Мирко и подмигнула ему, будто они вдвоем хранили одну постыдную тайну.

В этот миг неверный, пляшущий свет факела сыграл с княжичем злую шутку. Ему показалось, что из кривого, почти беззубого рта газдыни на мгновение высунулся тонкий, угольно-черный раздвоенный язык. Он стремительно, по-змеиному лизнул холодный воздух и тут же скрылся за посиневшими губами.

Мирко застыл, чувствуя, как ладанка на его груди становится ледяной. Вкус соли во рту стал таким отчетливым, что он едва не поперхнулся. Морок Железного Пика не просто окружал их — он уже пробовал их на вкус.

Бабка вдруг проворно, с пугающей для ее лет быстротой, потопала вглубь темноты. Факелы вдоль стен вспыхивали сами собой, провожая ее путь сизыми искрами. Мирко и его легиням не оставалось ничего, кроме как следовать за этим живым огнем.

Они вышли в небольшой внутренний дворик. Это место казалось невозможным внутри суровой крепости: стены здесь были густо оплетены диким виноградом, а на каменных террасах цвели чертополох и сон-трава. В воздухе плыл густой, дурманящий аромат: сладость переспелых ягод смешивалась с горьковатым запахом горного чабреца и ночной прохлады. Здесь царили такая тишина и покой, что слышно было, как сок бежит по лозам.

А за дубовым столом, закинув ногу на ногу, сидел Он.

В его позе не было чванства великого господина или суровости завоевателя. Он сидел расслабленно, облокотившись на край парапета и глядя за горизонт, где бескрайний лес тонул в синеватой дымке гор. Его волосы, черные как смоль, длинные и гладкие, словно грива породистого скакуна, ниспадали на плечи. Домнул Градан курил золоченую трубку, резная головка которой была выполнена в виде оскаленной пасти дракона. От него плыл аромат дорогого табака, соли и чего-то неуловимо пряного. Этот запах так остро отозвался во рту Мирко тем самым вкусом из сна, что княжич невольно попятился, едва не наступив на ногу Дану, но тут же спохватился и замер, невольно распахнутыми глазами рассматривая его.

Градан был крепок и статен. На нем была белоснежная рубаха с широкими рукавами, а поверх — кептар, длинная бархатная жилетка темно-бордового цвета, расшитая золотом в виде переплетающейся драконьей чешуи. Длинные ноги облегали кожаные штаны, заправленные в высокие сапоги из мягкой юфти. Его крупные, но изящные мужские руки с длинными, острыми ногтями бережно держали трубку.

Мирко набрал полную грудь воздуха и выпрямился, стараясь унять дрожь. Хромая бабка-газдыня за его спиной ободряюще кивнула: мол, давай, молодец. Это фамильярное покровительство раздражало его, напоминая о собственной беззащитности.

Градан, не оборачиваясь, произнес мягким, бархатным голосом, от которого у Мирко по коже поползли мурашки:

— Погода-то какая… Виноград в этом году славно зреть будет. Кровавого вина наделаем, густого, как старая память.

Он медленно обернулся. Крупная серьга с каплевидной жемчужиной качнулась в его чуть заостренном ухе. Мирко замер, чувствуя себя птицей перед змеей. На него смотрели раскосые, сияющие изумрудом глаза, в которых плескалось темное, хищное любопытство.

Градан изучал его медленно, сверху вниз, задерживая взгляд на тонкой шее княжича и его дрожащих губах, будто уже прикидывая, насколько хрусток этот «хрусталь», прибывший в его владения. Он лениво похлопал ладонью по тяжелому деревянному стулу рядом с собой, приглашая Мирко сесть. Ночь сгустилась, окутывая дворик плотным чернильным плащом. В траве завели свою монотонную песню сверчки, а где-то далеко в ущелье ухнула сова — тоскливо и зловеще: «Ууууходите, уууух!»

— Людей своих отправь-ка на ужин, — кивнул Градан, не отрывая взгляда от княжича.

Мирко обдало волной холодных мурашей. В голове вспыхнула дикая, нелепая мысль: «Ужин… их самих сейчас подадут к столу». Он тут же разозлился на себя за эту бабью глупость, за эти детские страшилки, но сердце все равно пропустило удар.

Бабка-газдыня, возникшая из тени, засуетилась и погнала легиней прочь. Дан на мгновение задержался в дверях, его рука нервно сжала рукоять меча, а взгляд, полный тревоги, приковался к Мирко. Но, встретив твердый, хоть и испуганный взгляд господарича, воеводич все же вышел вслед за остальными.

Градан вальяжно откинулся на резную спинку стула. В его усмешке, едва заметно игравшей на губах, сквозило такое высокомерие, такая уверенность в своем превосходстве, что Мирко ощутил, как внутри него начинает закипать праведный гнев. Почему этот горный вожак ведет себя с ним не как с равным? Не как князь с князем, а как хозяин с забавой?

Хозяин Железного Пика взял со стола тяжелый кувшин и неспешно наполнил кубок густым, почти черным вином. Он подвинул его к юноше. Мирко, стараясь скрыть дрожь в пальцах, обхватил холодный металл двумя руками, словно пытаясь загородиться.

Градан вдруг резко подался вперед. Его лицо оказалось так близко, что Мирко почувствовал запах черничного табака, соли и грозы. Глядя княжичу прямо в глаза, Домнул спросил тихо и пугающе проникновенно:

— Пил хоть уже?

Мирко вздрогнул, и несколько капель темной влаги выплеснулись на его пальцы. Этот вопрос выбил почву у него из-под ног. Что за издевка? Конечно, он пил вино на пирах отца, он ведь не ребенок! Но в устах Градана этот простой вопрос звучал иначе — он спрашивал не о вине, а о чем-то куда более глубоком и опасном, о чем Мирко боялся даже помыслить.

Мирко не предложили закуски к густому вину, и на пустой желудок хмель подействовал мгновенно. Он нервно выпил почти весь кубок, чувствуя, как тяжелая влага обжигает горло. Домнул лишь лениво посматривал на него сквозь кольца дыма, не выпуская трубки изо рта.

Ночь вокруг стала невыносимо густой. Мирко казалось, что звезды, яркие и колючие, сыплются ему прямо за шиворот, а небо над Карпатами спустилось слишком низко. От вина во рту разлилась странная смесь вкусов: приторная сладость ягод и отчетливая соль, будто на язык попала теплая медовая кровь. Голова поплыла — он был пьян, и пьян дурно, беспомощно.

Градан медленно поднялся, возвышаясь над ним темной горой, и едва заметно кивнул в сторону теней. Из провалов коридоров бесшумно вышли двое слуг — темные, безликие силуэты, в которых угадывалась выправка тех самых опришков-волкодлаков.

— А дело?.. — заплетающимся языком вытолкнул Мирко, пытаясь уцепиться за остатки самообладания. — Мы же... выкуп...

— Дело завтра, — мягко, даже ласково перебил его Градан. — Иди-ка поспи, господарич! Тебе нужны силы.

Он подошел ближе и по-хозяйски похлопал юношу по плечу. Прежде чем Мирко успел отстраниться, Градан медленно провел по его щеке своим длинным, острым когтем. Острая коршунья сталь оставила на нежной коже едва заметный след, от которого по телу Мирко прошла волна жара, лишая его обрывков воли.

Слуги подхватили обмякшего княжича под руки, уводя его прочь из уютного дворика в холодную глубину замка, где морок обещал стать явью.

Слуги действовали быстро и беззвучно: стащили тяжелые сапоги, сняли расшитый кафтан, оставив Мирко в тонкой полотняной рубахе. Когда дверь за ними захлопнулась, он остался совсем один, в высокой башне нечистого замка. В распахнутом окне стояла такая ночь, что спать было страшно — она казалась слишком живой, слишком настоящей. В жилах Мирко играла кровь: свежая, дышащая, опьяненная не только вином, но и самим воздухом майских гор. Он, пошатываясь, поднялся с мягких шкур и, цепляясь за холодный камень стены, подошел к подоконнику. Над долиной рассыпались звезды — такие яркие и крупные, что у Мирко невольно запела душа от этой невыносимой красоты. Черный лес внизу шуршал и вздыхал, точно бескрайнее море, а по ущельям лениво плыл густой туман, разливаясь до самого горизонта. В небе сиял колдовской полумесяц, и в его свете горы казались отлитыми из серебра.

И вдруг густая тень стремительно пролетела над долиной, на мгновение заслонив звезды. Не будь Мирко так пьян, он бы отшатнулся, перекрестился и подумал, что ему почудилось. Но хмель и морок замка сделали его бесстрашным. Он замер, во все глаза глядя в ночное небо, уверенный до самой последней капли крови: это был дракон. Его дракон.

Одурманенно улыбнувшись, Мирко высунулся в окно и, по-детски взмахнув рукой, прошептал в ночную прохладу:

— Это же ты… я знаю…

Силы совсем оставили его. Он повалился обратно в кровать, вдыхая запах шерсти и трав, и мгновенно утонул в глубоком, бездонном сне, где небо пахло солью, а чешуя под пальцами была теплой, как живой огонь.