Яна Гецеу

Яна Гецеу 

Писатель, наставник по книгам, психолог по страхам

8subscribers

213posts

Showcase and bundles

16
A bundle is a collection, compilation, playlist, or catalog of posts that saves you from searching through the blog and lets you buy the entire content series in a single click.
goals1
$0 of $129 raised
Я хочу создать создать колоду карт таро с моими персонажами.

Глава 20: Грешный сочельник

Михаэль ворвался в ризницу, прижимая к груди украденную салфетку, как вор — свою добычу, и замер на пороге, едва не выронив ее. Воздух в каморке искрил, пах воском и тем самым холодом Базилики, который принес с собой Адьютор.
Габриэль был там.
Он уже сбросил с себя тяжелое золотое облачение; парадные одежды, стоившие целое состояние, небрежно брошены на старый сундук, словно ненужная змеиная кожа. Он сидел на самом краю узкой, жесткой кровати Михаэля, накинув на плечи грубое шерстяное одеяло. Белая рубашка из тончайшего шелка расстегнута у горла, обнажая бледную, почти прозрачную кожу.
И он улыбался. Не той мертвящей улыбкой «Зеркала» Базилики, а улыбкой человека, который наконец-то вернулся домой после долгого плена. У Михаэля слабо опустились руки, задрожали губы когда Габриэль встал и подошел к Михаэлю близко-близко, глядя на него из-под шелковых черных ресниц своими темными от распахнутых зрачков, горящими глазами. Одним плавным движением он набросил тяжелое одеяло на Михаэля, смыкая их в тесном, колючем кольце, скрывая их двоих с головой.
Мир исчез. Осталось только это шерстяное укрытие, пахнущее пылью, вьюгой, мокрыми цветами, и пронзительная тишина целлы.
Габриэль принялся его целовать. Это были поцелуи-вздохи, поцелуи-исповеди. Он впивался в губы Михаэля с той же яростью, с какой тот целовал его у стены, но теперь с еще большим отчаянием. В этом тесном, темном коконе из одеяла они задыхались — от нехватки воздуха, от близости, от осознания того, что за дверью все еще ждет Валериан, Бладхольм и весь остальной мир.
— Ты пришел... — выдохнул Михаэль в губы Габриэлю, чувствуя, как жарко болит в груди и как руки сами судорожно сжимают шелк на острых лопатках его ангела.
— Я не мог иначе, — прошептал Габриэль, и его пальцы зарылись в волосы Михаэля, притягивая его еще ближе, ломая последние остатки разума. — В этом мехе, в этом золоте... я мертв. Оживи меня, Михаэль. Прямо сейчас.
Под одеялом, в этом тайном шатре из грубой шерсти, они были защищены от метели и от Бога. Михаэль чувствовал, как бешено бьется сердце Габи под тонкими ребрами, и это биение смывало горечь Мелиссы, запах рождественской службы и тяжесть прошедшего пира. Осталась только эта лихорадочная теснота и вкус настоящей, неприкрытой жизни, которая стоила любого проклятия.
— Габи… — этот стон вырвался из самой глубины сердца Михаэля, надтреснутый, полный жуткой, сметающей все на своем пути боли и одновременно такого облегчения, будто ему наконец-то позволили дышать, отпустивши с помоста виселицы, сняв петлю с шеи.
— Михи… — отозвался Габриэль. Его голос, лишенный теперь столичного льда и медовой фальши, прозвучал тихо, почти по-детски, возвращая их обоих в те времена, когда мир еще не был поделен на Адьюторов и отщепенцев.
Он нежно, но решительно толкнул Михаэля назад. Тот покорно рухнул на свою узкую, жесткую кровать, и старые доски жалобно скрипнули под его тяжестью. Габриэль тут же оказался сверху. Он сел на него, прижимая своими бедрами, и это было движение человека, который наконец-то обрел опору.
Габриэль склонился ниже, позволяя своим распущенным волосам шелковым занавесом отгородить их от всей боли мира. Его пальцы, в крестных знамениях и благолословении «госпожи Олсон» казавшиеся мертвым фарфором, стали горячими и живыми. Он гладил Михаэля по лицу, очерчивал контуры его скул, шершаво проходя по темной щетине, зарывался в жесткие волосы, будто заново учил наизусть каждую черточку.
И он улыбался, живой, счастливой улыбкой, от которой у Михаэля защемило в груди. В этой улыбке таяли и исчезали и Базилика, и Валериан со всей жуткой мерзостью семинарии. Оставался чистый свет, который Габриэль берег в себе все эти годы лишь для этого мгновения в нищенской ризнице на краю света. Он целовал его — в лоб, в закрытые веки, в углы губ — легко и часто, как будто пытался исцелить своим дыханием каждую рану, нанесенную Михаэлю каждой треклятой ночью без него.
Под этим одеялом, на этой скрипучей кровати, среди запаха пыли и старых молитвенников, они были единственными живыми существами во всем замерзшем Бладхольме. Михаэль смотрел на него снизу вверх, и его сердце, измученное Точильщиком и ненавистью, впервые за долгое время билось ровно и сильно, в такт сердцу того, кого он называл своим ангелом.
— Ты настоящий... — хрипло прошептал Михаэль, ловя его ладони и прижимая их к своим губам. — Ты все еще здесь.
— Всегда здесь, — прошептал Габи, и в его глазах, отражавших пламя единственной свечи, растаяла последняя капля нечеловеческой усталости. Только он — его Михи, и это Рождество, которое они наконец-то украли у судьбы.
Тонкая шелковая рубашка скользнула с плеч Габриэля, упав бесформенным белым пятном на грязный пол ризницы. В тусклом свете огарка свечи его ключицы казались высеченными из лунного камня — безупречные, но пугающе хрупкие. Только коснись неверным жестом, и сломаются…
— Переверни меня, — попросил Габриэль, и в его голосе прорезалась дрожь, которую он больше не считал нужным скрывать. — Мне холодно, Михи.
Михаэль подчинился, его движения были благоговейными, почти боязливыми. Оказавшись под тяжестью Михаэля, прижатый к жесткому матрасу, Габриэль широко раскинул руки, словно подставляя себя под удар или принимая объятия. Он посмотрел Михаэлю прямо в зрачки — глубоко, туда, где затаился Точильщик.
— Подари мне один раз свою любовь. Всю, до капли, — прошептал он.
Михаэль замер, его сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдаваясь гулом в ушах.
— Почему один? — голос Михаэля сорвался. — Габи, почему ты говоришь так?
Габриэль не ответил. Он просто смотрел на него тем самым взглядом, в котором сквозило знание о завтрашнем дне, об охоте, о Валериане и о той цене, которую Базилика взимает за мгновения истинного света. В этом молчании был приговор. Он знал, зачем приехал, и знал, что за порогом этой ночи для него больше нет «завтра».
— Я не могу сделать тебе больно, — запротестовал Михаэль, его руки, упершиеся в жесткую подстилку по обе стороны от головы Габриэля, задрожали. Он помнил, как груб он бывал с Мелиссой, как ярость выжигала в нем нежность, и он боялся, что его внутренняя тьма коснется этого чистого существа.
Габриэль вдруг рассмеялся — тихо, чисто, как звенели когда-то колокола в их юности.
— Ты что... С тобой мне не будет больно, поверь мне! Только с тобой я чувствую, что я еще жив.
Этот смех стал последней каплей, разрушившей плотину. Михаэль приник к нему, покрывая его лицо, шею и ключицы лихорадочными поцелуями. Габриэль полностью освободился от остатков одежды, отбрасывая все, что связывало его с саном и миром. Его кожа была прохладной, но под ней растекался жар.
Он резко обхватил Михаэля коленями, притягивая его к себе, замыкая это кольцо, в котором не было места ни греху, ни страху, ни паучьей церкви. В тесноте ризницы, под приглядом завывающей за окном метели, Михаэль начал отдавать ему все то, что копил годами в своей ссылке: свою ярость, свою нежность, свою изломанную веру и ту самую любовь, которая была слишком велика для одного человека и слишком опасна для двоих.
Габриэль выгнулся навстречу, его пальцы впились в плечи Михаэля, оставляя темные следы на коже, и в этом самоотречении он наконец-то стал просто Габи, который нашел свое единственное пристанище.
Стены ризницы, пропитанные вековой сыростью и запахом воска, словно ожили. В густых тенях по углам, за тяжелыми окладами старых икон и под грубыми досками пола прошлось дрожью едва уловимое движение.
Бесы Бладхольма, те самые мелкие и крупные твари, что питались желчью Олсона и тихим безумием Михаэля, теперь сползлись сюда, к этой скрипучей кровати. Они шуршали чешуйками, потирая лапки, и их невидимые глазу хвосты возбужденно молотили по камням. Здесь так манко для них пахло самоотречением, отчаянием и той самой любовью, которая настолько велика, что становится богохульством. Бесы втягивали этот воздух своими невидимыми ноздрями, пьянея от густоты чувств. Эта ризница стала для бесов котлом, из которого они черпали пряный рождественский эль и выли свои пьяные песни.
Когда Габриэль вскрикнул, впиваясь ногтями в спину Михаэля, по ризнице пронесся тихий, восторженный шепоток, похожий на шорох сухих листьев. Бесы одобрительно цокали в темноте. Они видели, как Михаэль, отдавая свою любовь, окончательно пригвождает себя к этому бледное телу, и знали — теперь он пойдет за Габриэлем куда угодно: хоть на дьявольскую охоту, хоть в само пекло.
Мелисса, метавшаяся в своей постели наверху, внезапно замерла. Она почувствовала этот шуршащий, радостный гул в стенах дома. Она поняла: там, в ризнице, сейчас совершается нечто настолько непоправимое, что даже ее собственные бесы покинули ее, чтобы прикоснуться к этой таинству. Куда Мелиссу не пустили, словно она была даже менее достойна, чем те бесы…
А в тесном укрытии под одеялом Михаэль ничего не слышал. Для него существовал только жар кожи Габриэля и тихие, прерывистые стоны, которые были слаще свежей крови для лесного зверя. Он не знал, что его бесы танцуют вокруг них праздничный танец, празднуя приход самой длинной ночи в году.
В целле повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием и треском догорающего огарка. Габриэль, все еще прижатый весом Михаэля к кровати, медленно, с какой-то ритуальной неспешностью, провел пальцами по их общему следу на своем животе — мокрому, горячему и липкому. Он поднес руку к лицу Михаэля и медленно смазал его губы этой соленой влагой, словно причащая его к их общему греху, а затем, не отрывая взгляда от его глаз, слизал все до последней капли.
Бесы в углах встрепенулись. Если до этого они просто наблюдали, то теперь по стенам прошел настоящий, ощутимый шелест. Габриэль резко повернул голову в сторону самой густой тени, туда, где за старым шкафом копошилось нечто жадное. Он смотрел прямо на них, и в его взгляде не было ни капли страха или отвращения. И он улыбнулся им — счастливо, открыто, как улыбаются старым друзьям, которые наконец-то дождались своего часа.
— Слышишь? — прошептал он Михаэлю, возвращая взгляд к его лицу. — Они уже не прячутся.
Габриэль не размыкал объятий. Его колени все еще сжимали бедра Михаэля, а ладони обхватили его голову, заставляя смотреть только на него. Он вглядывался в лицо Михаэля с такой пугающей внимательностью, будто пытался впитать каждую морщинку у глаз, каждый шрам и каждый излом губ в свои расширенные зрачки.
Он хотел унести этот образ с собой туда, куда он отправится на рассвете.
В эту самую долгую ночь в году, когда грань между мирами истончилась до предела, он был не просто гостем в стенах этих бесов. Он был золотым подношением лесу и языческим камням Бладхольма.
— Ты мой, Михи, — выдохнул Габриэль, и в его голосе снова зазвенело то самое битое стекло, но теперь оно звучало торжествующе. — Теперь они знают, что ты мой. И они возьмут меня только из твоих рук.
Бесы одобрительно зацарапались в щелях пола, Габриэль прижался лбом к лбу Михаэля, и в этом жесте было столько нежности и одновременно такой запредельной тьмы, что Михаэль почувствовал, как по его позвоночнику разливается ледяной ужас вперемешку с экстазом. Он переплел свои пальцы с пальцами Габи, и спрятался в его солнечных, теплых волосах. Тихо, страшась принести в это сияющее тепло хоть каплю боли, он прикусил ушко Габриэля, и тот засмеялся, без слов отвечая - я помню, Михи, мои уши до сих пор горят сладким огнем… Михаэль провел по нежному изгибу языком, и нашел неровный, чуть вдавленный шрам.
Subscription levels2

МЯУ

$1.29 per month
Простая и лёгкая поддержка автору, маленькое "спасибо" от вас!
Сюда входят все обновления, черновики и свежие рукописи. 
И личное вам "мяу" от меня!

КНИЖНАЯ ПОЛКА ЯНЫ ГЕЦЕУ

$3.3 per month
Весь мой безумный мир разом: квир, данс-макабр, гоголевщина, викторианский опиумный гримдарк и прочее. 
Законченные и в процессе. 
"Не грех!"
"ЛегнА"
"Сломаннная стрела"
"Чанду"
"Яблонев цвет на крови"
"Пряничный капкан"
и еще множество рукописей, которые я постепенно пишу и редачу, выкладываю. 
Go up