Их разлучили в детстве за "непристойную" дружбу мальчика и девочки.

Она ждала его 10 лет, и он вернулся из семинарии.

Принося с собой дьявола и новый порядок для всего Бладхольма...
История полная магии крови и секса, тоски, стекла и преданной, запредельной любви!

Первые главы, попробовать на вкус, доступны бесплатно.
Затем я буду благодарна вашей символической монетке!
Оформите подписку на уровне "БЛАДХОЛЬМ" тут:
https://boosty.to/angels-bite/purchase/3895563?ssource=DIRECT&share=subscription_link
Добро пожаловать в Бладхольм!

В Бладхольме ночь не приносит отдыха — она лишь сгущает тени, делая их тяжелыми, как погребальный саван.

Мелисса стояла у окна, вглядываясь в черную пустоту за стеклом. В комнате было темно: Марта, сварливая экономка, ревностно следила за каждой свечой, считая свет излишней роскошью для «сиротки-нахлебницы». Горькая ирония заключалась в том, что дом, еда в кладовых и даже эти обгоревшие огарки принадлежали Мелиссе по праву наследства. Но опекун, которого она видела лишь мельком в день похорон родителей, распорядился иначе. Он запер ее в этом склепе, выкачивая деньги через угрюмого управляющего, Стефана, пока сама Мелисса была вынуждена носить колючее сукно и верить, что «бедность — это добродетель».

Ей было восемнадцать, а она уже чувствовала себя заживо погребенной.

Ей хотелось молиться, но губы отказывались шептать заученные строки Писания. Она не чувствовала их, не дышала ими. Каждое слово лежало на душе мертвым грузом, а во рту скорчивалось иссохшим, старым пергаментом. Не было в них силы. Не был и малейшей искры огня. Мелисса опустила взгляд на свои ладони, едва различимые в сумраке, и сжала их в кулаки. Она хотела молиться не тому Богу, которого прославляли в местном холодном храме, а самой Ночи. Тому огромному, древнему и безжалостному нечто, что дышало в глубине хвойных лесов. Оно манило ее к себе, заставляло грудь ходить часто под колючим платьем, и его тоже хотелось содрать с себя, умчаться голой в лес, и обтираться там о голые же деревья, как лосиха по весне счищает с боков зимний мех. Также хотелось Мелиссе счищать с себя кожу пуританки, в которую ее загнали, как сбежавшую овцу в загон... и овце той оставалось только и ждать, что зарезания. После того, как понесет от жирного барана, даст хороший приплод, который выпьет из нее всю жизнь, а затем на ее же глазах каждого ягненка постепенно вырежут. Поднесут к столу господам этого чертова города, а те будут чинно ковырять их вилкой, рассуждая, какому еще жирному барану продать следующих своих дочерей, и какими сочными и нежными задались ягнята от этой. «Неплохо, неплохо, архивариус Янссон!» - скажет один, утирая губы льняной салфеткой. И не замечая ни единого пятнышка крови на своих руках, «Да, интендант Мальтон, дай нам Господь хорошего приплода в следующем году!»

Мелисса скорчила лицо, изображая эту мерзкую сценку.

- Господь вам дай, как же! - прошептала она и погасила свечу, а вместе с ней растаяло и ее отражение в стекле. Дома фамилии Холлоу был одним из самых старых в Бладхольме. И окнами выходил прямо на лес. И там, за чертой города, в лесу, темном и живом даже в самую тихую и безлуную ночь, жил её настоящий бог. Она не знала его имени, но чувствовала: он ждет. Каждое дерево в этой чаще казалось ей кем-то из ее настоящей семьи, в каждом жила родная душа. А каждый шелест ветра в голых, черных ветвях - это их шепот, их зов: Мелисссааа...

Её тянуло сорваться с места, выбежать босиком, промчаться по заиндевелой траве, и бежать, лететь сквозь туман и бежать, пока нутро ее будет жечь ледяным воздухом, выстужая, выжигая холодом всю эту чушь и грязь, всю эту маятную ложь, которой ее кормили всю жизнь. Лететь... лететь на зов густой, ледяной лесной тьмы, пока из-за деревьев не покажется тот, перед кем она сможет упасть на колени без стыда. Кому по-настоящему сможет молиться, и кто будет по-честному отвечать на ее дикие, неприкрытые никакими сухими, пустыми словами молитвы, и не будет требовать этого вашего дурацкого, уродливого смирения! И там, в этом лесу, ее настоящие молитвы разожгут огонь среди деревьев, а Мелисса бросит в него свой постылый чепец, и сожжет его огне своей злости на Бладхольм.

Мысли невольно вернулись к единственному человеку, который когда-то понимал этот огонь внутри неё. Михаэль. Сын кузнеца, "противный мальчишка», её единственный друг, чьи руки в мелких шрамах от углей казались ей надежнее любых стен. "Нечего с отродьем якшаться», это тоже он в устах взрослых. А Мелисса не понимала, что же не так, что значит «Холлоу — это синоним честности и суровости». А кузнец - «всего лишь ремесленник, не стоит так опускаться». Она слушала родителей, как хорошая дочь, но слова их влетали и вылетали из ее кудрявой, непослушной головушки так же легко, как ветер в распахнутые по весне окна, когда их моют, свесившись наружу - единственное время, когда это вообще «допустимо», торчать в окне на глазах у порядочных соседей! Мелисса хотела быть хорошей, училась слушаться, но... Когда возле дома она слышала глухой рокот. спокойное «ворчание» грача, то подпрыгивала на месте и осматривалась по сторонам. Если кто-то из взрослых слышал это из сада, он просто решал, что на ветке возится птица. Для Мелиссы же это был знак: «Я здесь, у забора».

Они вместе клялись в вечной верности, играя в «жениха и невесту» в заброшенных конюшнях, пока взрослые не решили, что их дружба — это семя будущего греха. Его силой услали в семинарию, её заперли под надзор Марты и Стефана. Родителей вечно не было дома, а потом и вовсе унесла их сама «матушка Смерть», как назвал это Стефан. «Антониев огонь» вспыхнул в них обоих разом, сжигая разум супругов, вместе, как положено хорошему, крепкому браку. Их пытал «священный огонь» - они маялись от чувства жжения в конечностях, донимало безумие. Это выглядело как одержимость демонами. Но пастор сказал, что в такой семье, как Холлоу никаких демонов быть не может, и бормотал еще что-то, чего перепуганная, забытая всеми Мелисса не понимала... Ее родители корчились в муках и позоре, крича о «черных птицах» и «растущих сквозь стены корнях», что бросило тень на саму Мелиссу. Выходить на удицу ей стало совсем трудно, в нее разве что не плевали. Хотя пастор и затыкал злые рты, когда ему самому заткнули такой же хорошей суммой подношения церкви посде отевания... Таким образом ее новый опекун купил себе возможность пользоваться денежками Холлоу. Это была бесчестная цена за то,чтобы церковь не отобрала вообще все, объявив-таки дом Холлоу проклятым. А сам даже не появлялся, больше ни разу. Да и черт с ним рогатый!

Мелисса мотнула головой, отгоняя назойливую горечь воспоминаний. Ей уже давно не было страшно остаться сиротой. Но она так и не свыклась с потерей Михаэля... и все ждала его,ждала каждую ночь ворчания грача за садовой стеной.

— Ты там, — прошептала она, прижимаясь лбом к стеклу. — В этой тьме точно кто-то есть. И он приведет тебя обратно ко мне, в Бладхольм...

Мелисса не знала, что Михаэль жив. Он не слал никаких вестей, его отец угрюмо проходил мимо м лишь сквозь зубы здоровался. А чаще просто молчал, даже не кивал ей, будто не видит. Она часто порывалась вытянуть хоть словечко, знает ли старый сухарь хоть что-то о сыне, ей хватило бы единственого «да», даже просто кивка бессловесного! Но кузнец и без того редко показывался где-то еще, кроме кабака или табачной лавки, куда Мелиссе ходу, как женщине, не было. Он еще и строил непроходимо суровую рожу, сухую, безжизненную, и чеканил шаг мимо нее, ускоряя шаг. Он ей будто так и не простил, что это из-за нее, маленькой дряни лишился сына. Лишь раз плюнул в нее словом «филистимлянка»! Когда пришел к ее родителям требовать запереть ее в доме, «задушить сорняки зла, что уже прорастают в ее душе!» В то утро, когда они оступились, не сумели пробраться по домам незамеченные - мокрые, усталые и голодные с ночевки в пещере...

Девятилетняя Мелисса, такая счастливая, полная детского восторга от пережитого приключения, едва не расплакалась. Она уже знала, что такое эта «филистимлянка». Была она и «цыганским отродьем» в шепотках старух за спиной. И «аккуратнее, госпожа Холлоу, с такой-то красотой вашей дочери, вам стоит быть дважды строже!» - в наставлениях тогдашнего пастора. Красивая дикой, нелюдимой красотой, с полными, темными губами, с тяжелыми бровями и глазами, полными тлеющих углей, она никак не подходила к образу приличной продолжательницы почтенного семейства. Мать стыдилась ее, отец тем более, оба не понимали, в кого она такая? «Это еще хорошо, что не застали твои добрые родители, упокой Господь их души, какой ты выросла!» - едко упрекала экономка, а заодно нянька, кухарка и настоящая госпожа этого дома после смерти хозяев. Намекая на крепкую, невысокую, широкую в талии и бедрах, с крупными руками и полными, слишком «вызывающими» грудями новую, взрослую внешность Мелиссы. Утягивала ее в корсет, вечно дергала на ней платья. «Непристойно, неприлично» были словами на каждый день в этом доме, холодном, чопорном и пустом, как и весь Бладхольм.

- Михаэль... - прошлептала она, прижимаясь горячим лбом к стеклу и дышать ей становилось все тяжелее. Жив ли ты, и во что превратили тебя застенки семинарии? "Моя тюрьма здесь, твои казематы - там, оба мы как звери в клетках!»

Она ждала знака. Любого треска ветки, любого движения тени, которое позволило бы ей шагнуть в объятия ночи и навсегда перестать быть «добродетельной сиротой».

Город спал, словно обратился одним большим кладбищем заживо погребенных душ. А в лесу, за соснами, кто-то уже начинал шептать её имя.

Все части книги будут по тегу #бладхольм
И на уровне подписки "БЛАДХОЛЬМ" за 100 рублей в месяц. 
https://boosty.to/angels-bite/purchase/3895563?ssource=DIRECT&share=subscription_link
Обещаю, что книга будет окончена быстро.