Утро в Бладхольме всегда было серым, как линялое полотно, отсыревшее от вечного тумана. Мелисса сидела на кухне, сжимая в пальцах щербатую кружку с пустым взваром. Марта, чье лицо напоминало высохший корень сельдерея, с грохотом расставляла на полках тяжелые оловянные тарелки.

— Снова всю ночь у окна проторчала? — проскрипела экономка, не оборачиваясь. — Глаза черные, как у ведьмы. Смотри, Стефан скажет опекуну, что ты рассудком тронулась. Отправит в приют для убогих, и поминай как звали.

Мелисса ничего не ответила. Она привыкла к этому ядовитому шипению. Ее опекун, мистер Сайлас Дрейк, был далеко, в уютном прибрежном городе, и его единственным интересом были отчеты Стефана о том, сколько еще можно выжать из поместья покойных родителей Мелиссы. «Смирение — путь к свету», — писал он в редких письмах. Но в этом доме свет был только от углей в камине, да и те Марта считала поштучно.

— Сегодня в приход надо, — Стефан вошел в кухню, отряхивая мокрый плащ. От него пахло псиной и прелой хвоей. — Новый падре приехал. Говорят, из суровых. Старый-то совсем ослеп, молитвы путал. А этот... говорят, порядок наведет быстро.

Сердце Мелиссы пропустило удар, а затем забилось с утроенной силой, тяжело ударяя в ребра.

— Падре? — глухо переспросила она.

— Поедешь со мной на телеге, — сухо поджав губы, отрезал Стефан. Они переглянулись с Мартой так многозначительно, что Мелисса чуть не подксочила, чтобы бежать сквощь сырой холод тумана в приход немедленно, хоть босой и недоодетой.

— Надень чепец поглубже, нечего своими патлами людей пугать, - одернула ее Марта, жесткой костлявой лапой приглаживая ее волосы.

Дорога к церкви пролегала через лес, который сегодня казался особенно неспокойным. Сосны скрипели, словно жаловались на невидимую ношу. Мелисса сидела на краю телеги, глядя на свои руки — крепкие, загорелые, совсем не похожие на руки благородной сироты. Она помнила другие руки. Те, что помогали ей лазать по скалам, те, что пахли железом и огнем. И ее понемногу трясло, но вовсе не от холода. Она дергалась, посылая мысленно проклятия медлительности лошадей.

Когда они подъехали к площади, толпа горожан уже сгрудилась у входа в храм. Бладхольмцы были народом угрюмым, привыкшим к холоду, но даже они сегодня перешептывались тише обычного.

Двери старой деревянной церкви Бладхольма, потемневшей от времени и копоти тысяч сожженных грехов, со скрипом распахнулись. Тяжелый, душный запах ладана, смешанный с холодом склепа, хлынул наружу, заставляя собравшуюся толпу невольно отшатнуться. Из этой тьмы вышел он.

Михаэль Граве был больше похож не на пастыря, а на само воплощение кары небесной. Его суровая, грубых очертаний фигура возвышалась над горожанами, словно еще одна, живая колокольня, укрытая черным, как уголь, бархатом сутаны. На его лице, суровом и резком, высеченном из камня, не было и тени милосердия. Глаза, глубоко посаженные и темные, как бездонные колодцы, осматривали толпу с холодной, всеобъемлющей властью, от которой у самых ярых бахвалов Бладхольма перехватило дыхание.

Он медленно спустился на одну ступеньку, и каждый его шаг отдавался глухим ударом в тишине. Облаченный в тяжелое, черное сукно, которое не знало утюга, лишь дорожную пыль и гарь кузницы. Его дорожная сутана была подпоясана грубым кожаным ремнем, под сутаной угадывался разворот плеч кузнеца, а не смиренного монаха. На его широкой мощной груди сиял, как осколок луны, массивный серебряный крест. В одной руке, крупной и грубой, в старых шрамах, выдающих в нем кузнеца, он сжимал старинную, потрепанную книгу в кожаном переплете. Она была так ветха, что казалось, её страницы готовы осыпаться прахом от одного лишь прикосновения, но в его хватке она выглядела грозным оружием.

Толпа безмолвствовала. Бладхольм ждал проповедника, а получил молот. Мужчины вжимали головы в плечи, женщины испуганно осеняли себя крестным знамением.

Падре не шел — он ступал, сминая тишину.

Когда он прилизился к ней, обходя сбитых в кучку горожан, Мелисса почувствовала, как воздух застрял у нее в груди, сминая разгоряченное сердце.

— Михаэль, — одними губами выдохнула она.

Его взгляд, тяжелый, как тяжелый, как рухнувший в тумане столетний тис, дерево смерти, нашел ее глаза. На мгновение время в Бладхольме остановилось. Мелисса с жадным, ищущим жаром высмотрела в его глазах не христианское милосердие, а ветер, который мчится вместе с ними сквозь лес. И тайну, которую они вдвоем когда-то искали в лесной чаще. Но он больше не был “дурным мальчишкой Граве”, сыном кузнеца. Он стал падре Михаэлем.

— В церковь! — голос Михаэля, низкий и глухой, пролетел над площадью, заставляя людей вздрогнуть. — Будем молиться за ваши черные души. Бог долго ждал. Я ждать не намерен.

Стефан подтолкнул Мелиссу в спину

— Иди, чего встала? Слышала, что падре сказал?

Мелисса пошла вперед, чувствуя, как внутри нее пробуждается та самая Тьма, которую она призывала ночью у окна. Она знала одно: этот новый мрачный мужчина, в которого обратился хмурый мальчишка, смутьян и заноза Михаэль, привез в Бладхольм никакое не спасение пуританских лживых душ. Он привез с собой ее личного Дьявола.