Яна Гецеу

Яна Гецеу 

Писатель, наставник по книгам, психолог по страхам

8subscribers

213posts

Showcase and bundles

16
A bundle is a collection, compilation, playlist, or catalog of posts that saves you from searching through the blog and lets you buy the entire content series in a single click.
goals1
$0 of $129 raised
Я хочу создать создать колоду карт таро с моими персонажами.

ЧАНДУ. Глава 12: Назавтра будет Кейптаун


Переход через тридцатый градус широты, туда, где начинались владения южных пассатов, менял саму суть океана. Свинцовые, холодные волны Атлантики, послушные суровым северным ветрам, постепенно отступали. Вода вокруг фрегата менялась, наливаясь чарующей, колдовской синевой. Она становилась густой, ультрамариновой, а у форштевня вскипала слепяще-белой пеной, которая под палящим полуденным солнцем казалась расплавленным серебром.
Воздух сделался липким, маслянистым от соли, и в пазах палубы тяжело задышала, плавясь, черная смола. Но по-настоящему южная вода оживала ночью. Океан за кормой начинал фосфоресцировать, превращаясь в бездонное жидкое небо: мириады светящихся существ вспыхивали зелеными и лазурными искрами в кильватерном следу, словно корабль плыл по перевернутому Млечному Пути.
И вместе с этой водой оживали глаза Джея.
Капитан Хейл замечал это каждый раз, когда юнга поднимался на шканцы или входил в каюту. Тот северный, пугливый мальчик, который замерзал в холщовом плаще и прятался поутру в одеяле, исчезал. С каждым градусом на юг, ближе к экватору и заветному Борнео, в глубине огромных, небесных глаз Джея разгорался опасный, лихорадочный блеск. Это было чистое, ничем не прикрытое предвкушение. Взгляд его ловил свет южных звезд, искрился заговорщическим торжеством и диким, первозданным предвкушением свободы. Джей смотрел на лазурную воду так, словно возвращался домой, в свой собственный, ласковый рай, где больше не будет законов Адмиралтейства, позорных плетей и удушливых масок. Он вдыхал этот жаркий, пряный воздух, и его пухлые губы едва заметно трогала торжествующая улыбка сирены, почуявшей близость родных берегов.
А Кристофер... Кристофер тайно, до боли в груди, им любовался.
Он стоял на мостике, зажав подмышкой подзорную трубу, делая вид, что проверяет работу марсовых, но взгляд его намертво прикипал к тонкой фигуре у борта. Хейл смотрел, как южное солнце золотит кожу мальчика, как теплый ветер шевелит пряди его темных, теперь часто распущенных в каюте волос. Капитан видел эту хищную, торжествующую искру в его глазах, видел, как Джей затягивает петлю вокруг всего экипажа и вокруг него самого — и не мог оторваться. Это было болезненное, эстетическое восхищение человека, который знает, что любуется собственным палачом. Хейл понимал, что эта южная вода несет им гибель, что Борнео — это капкан, но эта дикая, расцветающая на глазах красота Джея стоила каждой мили пути в ад.
Ночью, когда фрегат бесшумно скользил по фосфоресцирующей лазури, Джей пришел в каюту без вызова, забыв о субординации, растрепанный и запыхавшийся от восторга. В его ладонях, которые он протянул Кристоферу, сияли капли брызг, застрявшие на коже — они еще секунду назад светились в темноте, как живые изумруды.
— Посмотрите, мой капитан! Ну посмотрите же! — его голос звенел от мальчишеского, дикого восторга, в нем больше не было покорной робости. — Здесь все… все другое! Вода не пахнет мертвечиной и холодом, она живая, она дышит! Небо такое низкое, словно звезды можно ловить горстями. Там, на севере, мы словно спали в склепе, а здесь… здесь я чувствую, как кровь бежит по венам!
Джей метался по каюте от окна к столу, его глаза лихорадочно блестели, отражая пламя масляной лампы, а на щеках горел непривычный, жаркий румянец. Он радовался этой южной воде так искренне и безудержно, словно предвкушал свое скорое вознесение к небесам.
Хейл сидел за столом, подперев подбородок рукой, и просто смотрел на него. Внутри капитана все переворачивалось. Вся суровость морского волка испарилась, уступив место щемящей, опасной нежности.
— Назавтра будет Кейптаун, Джей, — тихо, с мягкой улыбкой произнес Кристофер, ловя его взгляд. — Мы бросим якорь у Столовой горы. Там портовые рынки, чужие наречия, экзотические птицы и пряности, о которых ты даже не слышал. Твоя южная сказка начнется по-настоящему.
Джей замер, преданно и восторженно глядя на него, прижав руки к груди.
А Хейл смотрел на эту сияющую, хрупкую линию его ключиц, на рассыпавшиеся по плечам шелковые волосы, и внутри него рождалось сумасшедшее, величественное безумие. Капитан понимал, что Кейптаун — лишь точка на карте, грязный колониальный порт, полный матросни и торговцев. И Хейлу вдруг стало этого мало. Ему до боли, до крика захотелось вырвать этого ангела из унылой земной реальности. Он хотел подарить Джею мир — весь этот бескрайний, фосфоресцирующий океан, все неизведанные острова, шторма и рассветы, золото полуденного солнца и прохладу южных ночей. Не один душный город, а всю обитаемую землю, бросив ее к ногам своего юного, опасного божества, даже если платой за этот подарок станет его собственная жизнь.
Кристофер сделал шаг вперед, стирая то последнее, призрачное расстояние, которое еще отделяло его от безумия. Он осторожно, но непреклонно обнял Джея сзади, прижав его хрупкую спину к своей широкой груди. Его сильные руки замкнулись на талии юноши, словно надежный замок, удерживающий самое драгоценное сокровище во вселенной.
Хейл уткнулся лицом в темную, рассыпавшуюся по плечам волну, закрыл глаза и глубоко, судорожно вздохнул. Он дышал шелком его волос, который теперь был насквозь пропитан южным морем, солеными брызгами и жарким, маслянистым ветром пассатов. Напитываясь запахом их общей тайны, надвигающейся катастрофы и роскошной, пьянящей свободы.
Джей в его руках затих, послушно откинув голову на плечо капитана, позволяя себя держать, позволяя укрывать от всего мира. Его сердце билось ровно и уверенно — этот мальчик знал свою силу, знал, что сейчас, в каюте, засыпаемой искрами фосфоресцирующего океана, он полностью подчинил себе человека, который управлял этим огромным фрегатом.
А Кристофер просто стоял в темноте, качаясь вместе с палубой на пологих южных волнах, и безмолвно молился о том, чтобы этот штиль, этот запах морского шелка и эта душная ночь у берегов Африки длились вечно. Назавтра назначен Кейптаун, назавтра вернется разум и жестокий закон, но сейчас существовали только они двое и бескрайний океан, расстилавшийся у их ног.
Но этот внутренний раскол уничтожал Кристофера изнутри, медленнее, но вернее, чем любая корабельная гниль. Его с рождения воспитанная суровая религиозность, протестантская совесть взрослого мужчины и безупречная офицерская честь, до сих пор бывшая его единственным компасом, теперь восстали против него. Каждый раз, когда Хейл брал в руки Библию или смотрел на распятие в углу каюты, он чувствовал себя проклятым. Мужчина его положения, капитан корабля Его Величества, поддавшийся порочной, запретной страсти к собственному юнге — в глазах закона и Бога это было падением на самое дно геенны огненной. В тишине ночей совесть грызла его, напоминая о плотнике, принявшем плети, о мертвом артиллеристе, о подлоге в судовом журнале.
Обманывать себя дальше было чертовски невозможно. Объективные доводы разума иссякли. Он больше не мог лгать себе, будто его трепет, его ночные бдения и это сумасшедшее желание защитить Джея — всего лишь «капитанская забота о хрупком сироте». Какая, к черту, забота заставляла его замирать от запаха шелковых волос и желать бросить к хрупким стопам весь мир? Отговорки сгорели на солнце и рассыпались бессмысленной пылью. Это была любовь — темная, непреклонная, святотатственная.
И тогда его измученный разум нашел последнюю, самую отчаянную соломинку, за которую можно было уцепиться, чтобы окончательно не сойти с ума от позора. Единственный способ сохранить остатки чести и не признать себя грязным содомитом — это изменить саму природу Джея.
Осталось лишь держаться на одной-единственной мысли: Джей — не мужчина. Он вообще не человек. Он ангел.
Хейл судорожно, почти фанатично ухватился за это спасительное безумие. Ангелу можно поклоняться. Перед ангелом можно стоять на коленях, его шелковые волосы можно целовать как святыню, а его явление посреди шторма — считать божественным провидением, а не грехопадением. Если Джей — бесплотное, чистое существо, спустившееся на этот проклятый фрегат, то и любовь Кристофера к нему очищалась, превращаясь из грязного земного порока в священный союз.
Капитан закрывал глаза, слушая, как этот «ангел» дышит на его груди, и отчаянно молился, чтобы эта иллюзия продержалась до самого Борнео. Ведь если Джей окажется обычным земным искусителем, Хейлу придется признать, что его чести больше не существует.
Джей, отвечая на его мысли, медленно, с чарующей плавностью взял тяжелую, мозолистую руку капитана в свои прохладные ладони. Он не сжал ее, нет — он лишь направил ее движение, бережно прижав кончики пальцев Кристофера к своему лицу. Сначала — к той самой крошечной родинке возле губ, которая казалась Хейлу меткой самого дьявола, а затем — к самим губам. Чуть влажным, податливым, приоткрывшимся в беззвучном вздохе.
Это была изощренная, чистейшая пытка.
Кожа Джея под пальцами Кристофера была нежной, как лепестки южных цветов, и этот контраст с его собственной огрубевшей от канатов и соли кожей обжигал сильнее раскаленного железа. Ангел, которого Хейл только что сотворил в своем воображении, чтобы спасти остатки совести, прямо сейчас превращался в осязаемый, земной искус. Губы Джея едва заметно шевельнулись под его ладонью, лаская пальцы капитана, и этот безмолвный, интимный призыв заставил Кристофера внутренне закричать от невыносимой, сладкой боли.
Хейл замер, не в силах ни отдернуть руку, ни сжать ее в кулак. Разум плавился. Плотская, мужская страсть, которую он так отчаянно пытался замаскировать под религиозное поклонение, вспыхнула с новой, сокрушительной силой. Джей пытал его этой покорностью, этой святой готовностью отдать себя целиком, зная, что для чести капитана каждое такое прикосновение — шаг на эшафот. И самое страшное было в том, что Кристофер больше не хотел спасаться.
И тогда Кристофер сдался. Рухнули последние подпорки его протестантской морали, рассыпалась в прах офицерская гордость, и устав Адмиралтейства перестал существовать.
Он рванул Джея за плечи, властно и судорожно разворачивая лицом к себе. На секунду Хейл замер, заглядывая в эти огромные, темные от широких зрачков омуты глаз, ища там хотя бы тень сопротивления или испуга. Но Джей лишь приоткрыл губы, и в его взгляде, полыхнувшем торжеством южного моря, читалось ясное, безграничное позволение. Это было не просто согласие лакея — это было приглашение божества, открывающего врата своего порочного рая.
И Хейл шагнул вперед. Словно сорвавшись с высокой скалы в фосфоресцирующую южную пучину, он упал в эту бездну.
Кристофер утопился в нем, в ласке его прохладных рук, в шелке рассыпанных темных волос, которые теперь опутали их обоих, отсекая от холодного земного мира. Больше не было ни мыса Доброй Надежды, ни грядущего Кейптауна, ни трибунала, ожидавшего их на Борнео. Капитан целовал эти грешные, покорные губы, эту проклятую родинку, впитывая соленый вкус океана и задыхаясь от близости своего ангела-искусителя. Все его многолетние страхи, укоры совести и религиозный трепет сгорели в одну секунду, растворившись в этой душной, пьянящей темноте каюты. Грубая холщовая рубашка, слишком просторная для хрупкого тела, поддалась первому же судорожному движению капитанских рук. Белая ткань медленно, словно под водой, скользнула по бледным плечам Джея, обнажая острые ключицы и тонкую, почти прозрачную кожу, которая в полумраке каюты казалась выточенной из дорогой слоновой кости.
Еще мгновение — и рубашка бесшумно опала к его ногам, легким кольцом обвив щиколотки.
Джей остался стоять перед Кристофером беззащитным и в то же время безраздельно властвующим над ним. Южное солнце еще не успело толком коснуться его груди, и эта бледность посреди пропитанного солью и дегтем фрегата выглядела чем-то иномирным. Без своего матросского платья он казался еще тоньше, еще изящнее — настоящий балетный гений, замерший на мгновение перед прыжком в темноту.
Хейл судорожно перевел дыхание, глядя на это хрупкое тело, ради безопасности которого Перкинс прямо сейчас гнил в кандалах, а весь экипаж был готов пойти под трибунал. Капитан протянул дрожащие, огрубевшие ладони, прикасаясь к прохладным ребрам юноши, и окончательно затерялся в этой южной ночи, где одежда, законы и прошлое больше не имели никакого значения.
Этот хрупкий, едва уловимый трепет тонкого тела в его руках и нежные, прерывистые вздохи, срывавшиеся с губ Джея, сокрушали Кристофера сильнее, чем чудовищный удар трехпалубного фрегата о прибрежные скалы в самый яростный шторм. Там, в бушующем океане, Хейл знал, как бороться: у него были приказы, верный штурвал, сила мышц и многолетний опыт борьбы со стихией. Против камня и волн у него было оружие. Но против этой беззащитной, сахарной покорности у него не нашлось ничего. Каждый вдох мальчика, каждая судорожная дрожь его бледной кожи впивались в капитанское сердце, ломая его вековую волю с тихим, но необратимым хрустом. Кристофер прижимал его к себе, покрывая поцелуями шею и плечи, и чувствовал, как щепки его разбитой чести и гордости тонут в этой южной, фосфоресцирующей бездне. Это была катастрофа, крушение всей его упорядоченной жизни, но, погибая в этих нежных вздохах, капитан впервые в жизни был по-настоящему, безумно счастлив.
Он даже юной жены когда-то, в прошлой, далекой жизни на суше, так не касался. Вспоминать о ней сейчас, среди удушливого южного зноя, казалось почти святотатством, но память упрямо подбрасывала сравнения. Она была женщиной — ладной, земной, понятной. Кристофер знал ее природу, знал границы ее плоти и духа, знал, что она крепка, как добрый дуб, и от его тяжелых мужских рук не сломается. С ней все было подчинено земному закону, долгу и привычному порядку вещей.
Но что делать с ангелом?
Этот мальчик, замерший в его объятиях, казался отлитым из тончайшего, хрупкого стекла и лунного света. Каждое прикосновение Кристофера к его бледным ребрам, к трепетной коже, к шелку волос было сопряжено с диким, животным страхом разрушить эту неземную красоту. Хейл затаил дыхание, боясь, что его огрубевшие, мозолистые пальцы, привыкшие к штурвалу, оставят на этой чистоте уродливые, несмываемые следы.
Джей казался настолько невесомым и беззащитным, что сама мысль о плотской страсти казалась Кристоферу почти кощунством — и в то же время его ангел требовал этого падения, увлекая его за собой на самое дно. Капитан замер, скованный этой невыносимой, благоговейной нежностью, начисто не понимая, как обладать существом, которое выше любого человеческого закона.
Джей помог ему — осторожно, несмело, будто сам не очень зная, что делать, но отчаянно пытаясь угадать каждое тайное желание своего капитана. В его движениях не было опытной порочности, только эта пугающая, интуитивная чуткость, свойственная существам не от мира сего. Он действовал почти вслепую, ведомый лишь биением сердца Кристофера и жаром его дыхания.
Его бледные, тонкие пальцы невесомо коснулись пуговиц капитанского мундира. Джей расстегивал их медленно, путаясь в тяжелом сукне и золотом шитье, замирая каждый раз, когда его прохладная ладонь случайно задевала горячую кожу Хейла. Эта неумелость, эта трогательная попытка стать ближе сокрушала Кристофера сильнее любого профессионального искушения.
Джей словно заново учился дышать, учился осязать этот мир через призму их общего греха. Он прижался своим обнаженным плечом к груди капитана, доверчиво и слепо, отдавая себя на волю этой огромной, штормовой силе, которую сам же и пробудил. И Хейл, чувствуя этот робкий, но непреклонный порыв, совсем перестал бороться — он просто позволил мальчику вести их обоих вглубь южной, безвозвратной ночи.
Его робкие, но настойчивые движения, эти пальцы, запутавшиеся в золотом шитье мундира, были красноречивее любых слов. В каждом прикосновении, в каждом прерывистом вздохе читалось безмолвное, умоляющее обещание. Джей будто говорил: мы сделаем это вместе. Не ты один падаешь в эту пропасть, не на тебе одном лежит этот неподъемный грех — я иду за тобой, шаг в шаг, до самого дна.
И в этом разделенном безумии была высшая милость для измученной совести капитана.
Джей подался назад, послушно и мягко, позволяя уложить себя на спину на узкую капитанскую койку. Его темные, шелковые волосы разметались по подушкам, как грозовое облако, очерчивая бледность лица и безупречную линию шеи. В полумраке каюты, под мерный, убаюкивающий стук южных волн о деревянный борт фрегата, он замер, открытый и беззащитный.
Кристофер навис сверху, боясь дышать, боясь разрушить это мгновение. Он заново учился молиться — теперь уже не Богу Адмиралтейства, а этому сияющему в темноте существу. Капитан позволял себе то, о чем не смел помыслить долгими штормовыми ночами: любоваться каждой линией его хрупкого тела, каждым изгибом ребер, вздымающихся от частого дыхания, и целовать.
Он целовал его медленно, благоговейно, как целуют святыню. Его губы коснулись лба, едва видимых южных веснушек на переносице, спустились ниже, к трепетной коже шеи, и, наконец, припали к той самой родинке возле губ. Джей под ним заметно вздрогнул, подаваясь навстречу этой тяжелой, собственнической, но такой отчаянно-нежной мужской ласке, окончательно растворяя Кристофера в лазурной океанской ночи.
Эта внезапная, отчаянная судорога застала Кристофера врасплох. Джей, еще мгновение назад казавшийся бесплотным, хрупким видением, вдруг подался навстречу всей своей пробудившейся, земной плотью. Он обнял, сжал капитана коленями — сильно, до резкой, ослепляющей боли в бедрах, замыкая это живое кольцо неожиданной, яростной хваткой.
Боль не отрезвила Хейла — она обожгла его, став истинным доказательством того, что бездна приняла его.
В этом судорожном движении ног, в пальцах Джея, которые мертвой хваткой впились в широкие плечи Кристофера, ломая ногти о грубое сукно, больше не было ангельской отстраненности. Она сменилась требованием защиты и обладания. Джей словно пытался удержать Хейла в себе, врасти в него, спасаясь от шторма, который они сами же раздули в этой тесной каюте.
Капитан глухо, хрипло застонал, чувствуя, как этот болезненный нажим вышибает из него остатки воздуха и разума. Он подался глубже, наваливаясь всем своим тяжелым телом, принимая эту боль как высшее благословение, как клеймо, которое этот нежный жестокий ангел навеки выжигал на его душе и теле. Теперь они были скованы одной цепью — крепче, чем кандалы каторжника, надежнее, чем любые законы земли.
Джей выгибался под ним, как натянутый до звона грот-шкот, что удерживает огромную парусную мощь, ловя каждым дюймом своей бледной кожи тяжелые, горячие ласки Кристофера. Вся его хрупкость обратилась в этот отчаянный, тянущийся навстречу порыв. Его тонкая шея была напряжена, а голова беспомощно запрокинута назад, утопая в разметавшемся шелке темных волос.
И эти его тихие, сдавленные стоны, которые он отчаянно пытался удержать, пропуская сквозь плотно сжатые губы... они были такими сладкими, такими невыносимо, порочно глубокими, что у Хейла темнело в глазах.
Этот звук выжигал разум начисто. От этой сдавленной, захлебывающейся нежности внутри капитана рушились последние ментальные запреты. Мир вокруг рассыпался дымом, стянулся до этого хриплого, прерывистого дыхания и судорожных толчков сердца под ребрами Джея. Кристофер ослеп от этой сладости, он больше не видел каюты, не помнил, кто он и куда плывет его корабль. Океан за бортом мог поглотить их прямо сейчас, но Хейл лишь глубже зарывался лицом в его шею, накрывая губами эти сладкие, мучительные стоны, задыхаясь в этой южной пучине, из которой уже не было возврата.
Финал наступил с неотвратимостью падающего махагонового древа. Кристофер замер, тяжело навалившись на локти, и в его груди, среди оглушительного стука сердца, разлился чистый, чудовищный ужас.
Все кончилось.
Это мгновение невероятного, святотатственного слияния, ради которого он сжег свою жизнь, промелькнуло слишком быстро — быстрее, чем шквал срывает паруса с реев. Но разум, цепляясь за остатки рассудка, тут же шептал: даже если бы эта опиумная ночь длилась вечность, даже если бы время остановилось, ему все равно не хватило бы. Этой пучиной невозможно напиться. Она как морская вода, лишь сильнее разжигала смертельную жажду.
Хейл смотрел сверху вниз на бледное, измученное лицо юноши и физически не мог, не понимал, как заставить свои онемевшие, тяжелые руки разомкнуться. Как отпустить это нежное чудо и снова стать просто капитаном? Как вернуться в холодный мир уставных приказов после того, как ты держал в руках живое солнце?
Но Джей и сам его не отпускал.
Кольцо его ног, пускай и ослабевшее, все еще удерживало Кристофера, а пальцы судорожно путались в складках распахнутого мундира. Его пухлые, искусанные губы мелко, беззащитно дрожали, ловя горячий воздух. С каждым редким всплеском фосфоресцирующей волны за окном, в такт затухающему, плавящемуся внутри них огню, Джей вздрагивал всем телом. Он часто, прерывисто дышал, и его огромные, потемневшие глаза неотрывно, слепо смотрели в глаза Кристофера. И ни единой толики раскаяния. В его глазах плескалось лишь страшащее, затягивающее признание: они оба только что погибли, и пути назад, к суше и закону, больше нет.
Subscription levels2

МЯУ

$1.29 per month
Простая и лёгкая поддержка автору, маленькое "спасибо" от вас!
Сюда входят все обновления, черновики и свежие рукописи. 
И личное вам "мяу" от меня!

КНИЖНАЯ ПОЛКА ЯНЫ ГЕЦЕУ

$3.3 per month
Весь мой безумный мир разом: квир, данс-макабр, гоголевщина, викторианский опиумный гримдарк и прочее. 
Законченные и в процессе. 
"Не грех!"
"ЛегнА"
"Сломаннная стрела"
"Чанду"
"Яблонев цвет на крови"
"Пряничный капкан"
и еще множество рукописей, которые я постепенно пишу и редачу, выкладываю. 
Go up