ГРАДАН. Глава 10: Плач, мій маленький рись…
Тихий и назойливый стук в дверь разрезал золотую тишину комнаты.
— Градан!
Голос Варвары заставил Мирко застонать в плечо Хозяина от тоскливой досады. Опять она. Всюду эта змея, вечно стоящая на пороге, назойливо напоминающая о мире за пределами этой постели.
Градан замер, и в глазах его сверкали искорки смешливого лукавства, когда он взглянул на Мирко.
— Acum vin, — бросил он в сторону двери на румынском, обещая появиться.
Но вместо того чтобы уйти, он снова прильнул к губам Мирко в тягучем поцелуе и прошептал:
— Одевайся.
Он встал и потянулся — длинный, гибкий, залитый ярким светом, пробивающимся сквозь высокие окна. Бросив Мирко полотенце, он дождался, пока тот оботрется. Мирко одевался, не попадая в рукава, все еще вздрагивая от затихающих волн внутри, которые не желали отпускать.
Вместо двери Градан вдруг распахнул настежь окно. В комнату ворвался ослепительный, чистый майский день. Домнул поманил его к себе, и Мирко подошел с опаской, щурясь от резкого сияния и не зная, что еще приготовил для него этот безумный полдень.
Градан приложил палец к губам — «тшшш» — и, подхватив Мирко под поясницу, легко поставил его на широкий каменный подоконник. Мирко распахнул огромные глаза и до боли закусил губу, чтобы не вскрикнуть от ужаса высоты, в животе вспыхнуло холодом, босые стопы свело, как в страшном сне.
Перед ним распахнулся мир — бескрайние, залитые золотом Карпаты, уходящие за горизонт. В следующее мгновение воздух содрогнулся от мощного шума крыльев. Руки Градана стали когтистыми лапами, человеческое тепло обернулось чешуей, и Дракон, подхватив свою добычу, прыгнул в сияющую бездну. Он уносил его прочь от Варвары, от «свадьбы» и от земли, вверх — в чистое, ослепительное золото дня.
Мирко будто снова умер и воскрес — на этот раз от пронзительного, сводящего судорогой в животе страха, смешанного с диким, неистовым восторгом. Он висел в сияющей пустоте, зажатый в мощных, горячих когтях. Воздух на такой высоте казался ледяным, жидким, Мирко захлебывался им, не в силах даже вдохнуть как следует. От каждого взмаха огромных черных крыльев его подбрасывало вверх, сердце испуганной птицей билось где-то в самом горле, а в ушах стоял сплошной, оглушительный свист карпатского ветра.
Когда дракон закладывал крутой вираж, земля далеко внизу стремительно и страшно заваливалась набок, кружилась изумрудно-бурой воронкой, грозя утянуть его в бездну. Мирко зажмуривался до рези в глазах, кричал без звука, вжимаясь всем телом в чешуйчатую мощную грудь зверя, и в то же время внутри него разливалось безумное, пьянящее торжество. Он летел. Живой, маленький человек летел над миром в руках самого дьявола, и эта смертельная опасность ощущалась слаще любого самого чистого вина.
Но вот безумная пляска высоты начала замедляться. Дракон плавно перешел на широкое, скользящее парение, выравнивая ход. Мирко несмело приоткрыл глаза. Свист в ушах сменился глубоким, мерным шелестом рассекаемого воздуха. Горы расступились, и далеко внизу, в глубокой чаше между замшелых хребтов, блеснуло скрытое, зеркальное око.
Озеро возникло будто бы ниоткуда, вынырнув из сизого предрассветного тумана. Огромная водяная чаша, зажатая в тиски суровых серых скал, казалась древней, как сам мир. Его вода была до того неподвижной, гладкой и темной, что в ней чистоя и ясно отражалось небо и ныряющие в воду скалистые обрывы. Ветер замер, утопая в ослепительном, густом золоте майского солнца, которое заливало пологие берега, поросшие цветущим дроком и дикой яблоней. Железный Пик и мрачный замок остались так далеко позади, за грядой неприступных круч, что их отсюда даже не было видать — словно вся прошлая жизнь с ее страхами и кровью превратилась в сказку, рассказанную давным-давно.
Градан начал спуск. Он шел к воде по идеальной, пологой дуге, огромная тень от его крыльев скользила по зеркальной глади озера, не тревожа ее ни единой волной. Посадка была невероятно, кошачьи мягкой. Дракон бережно, словно драгоценность, обнял Мирко крылом, гася скорость, и плавно, едва касаясь когтями прибрежной гальки, опустился на землю. Когти разомкнулись. Черное крыло отпрянуло, впуская тепло майского дня, и Мирко наконец ступил на землю. Настоящую, неподвижную, поросшую мягким мхом землю. Но колени его не слушались. Ноги сделались шаткими, ватными, земля под ними все еще ходила ходуном и качалась, как усталая лошадь. Мирко пошатнулся, шумно, взахлеб выдохнул скопившийся в груди воздух и, не удержавшись, опустился на четвереньки, судорожно впиваясь пальцами в прохладную прибрежную траву, пока над ним беззвучно высился его черный крылатый хозяин.
Лес укрывал их от всех, смыкая свои изумрудные ветви плотным щитом. В этой тишине, нарушаемой лишь шелестом листвы, не было места ни чудовищной «свадьбе», ни назойливой Варваре, ни коту, ни всему остальному миру. Остались только они двое, отрезанные от времени и людей, в самом сердце сияющего дня.
Мирко поднял к нему лицо, и тихое «дякую» застряло и рассыпалось в горле. Градан оборачивался в свой человеческий облик, ловко складывая крылья за спиной и втягивая острые, бордовые когти. Он встряхнулся, фыркая и стряхивая на песок изумрудные чешуйки и первым вошел в воду. Его длинные волосы змеились по широким плечам и груди, блестя на солнце, точно темный шелк. Мирко замер на берегу, невольно залюбовавшись этой дикой, первозданной красотой.
«Мой…» — пронеслось в мыслях, обжигая коротким осознанием.
Он торопливо скинул одежду и вошел в озеро следом. Градан развернулся как змея в воде к нему, и поймал, прижимая к себе, не давая утонуть. Будто знал, что и плавать Мирко не особо мастак, где б ему, княжичу, научиться? Но не усмехался, как Дан, не стыдил высокомерной опекой. Просто держал, бережно прижимая к себе. Его мокрые поцелуи отдавали прохладой горной воды и солью собственных слез княжича. Мирко с благодарностью ракрывал для него губы, благодаря бессловесно: озеро было так велико, что не утонуть в нем можно было лишь с милостивого позволения Градана.
Но под зеркальной поверхностью, там, где свет дня уже не мог пробиться сквозь толщу, будто уже покоилась «Милана». Он замер в ледяных глубинах, безмолвно ожидая, когда Мирко начнет ее отпевание.
От этого страшного смешения чувств — от любви, непрошеной, пугающей, но такой долгожданной; от щемящей тоски по «невестам», оставшимся на столах во дворе; от воображаемых пустых глаз «Миланы» и мерного, горячего стука драконьего сердца — слезы Мирко потекли снова, тяжело капая в озерную гладь. Каждая капля была как прощание с той жизнью, где он еще принадлежал самому себе и своей ясной, наперед предрешенной судьбе наследника своего отца. Дан стал бы его воеводой, Иллирика - вошла бы однажды с благой вестью о наследниках, а Мирко... Мирко бы мрачно пил, как его отец, не желая на нее даже смотреть. Как и его отец, тяжким взглядом глядящий на мать. Хорошая семья, родовитая, с именем. Мирко вздрогнул и горчащий смешок вырвался сам падая и утопая в ясной озерной воде.
Градан прижал его к себе крепче, увлекая прочь от пологого берега, туда, где дно исчезало в самой Преисподней. Его человеческий облик теперь хранил явные следы зверя — на плечах, подмигивая яркому майскому солнцу, проступили мелкие, жесткие чешуйки, которых не было прежде. Они поблескивали в воде, точно драгоценный доспех, напоминая о том, кто именно держит Мирко в своих объятиях.
Мирко плакал, не вытирая слез, и они солеными дорожками смешивались с пресной озерной влагой. В голове билась лишь одна тягучая мысль: если Градан прямо сейчас решит его утопить, потянет на самое дно к безмолвным «невестам», то протестовать уже поздно. Он уже тонет — не в воде, а в этом сияющем, изумрудном безумии, в запахе Дракона и в своей собственной, окончательно сдавшейся душе. Вода сомкнулась вокруг них, тяжелая и чистая, и Мирко лишь сильнее вцепился в чешуйчатые плечи, принимая свою гибель как высшую милость. Градан прижал его еще крепче, чувствуя, как содрогается в рыданиях это хрупкое существо. Он склонился к самому уху Мирко, и его голос, обычно рокочущий, зазвучал мягко, напевно — на родном, почти забытом языке Мирко.
— Плач, мій маленький рись, вода все прийме… і я теж.
От этих слов, сказанных с такой вкрадчивой нежностью, плотина внутри Мирко тяжко рухнула, отдаваясь болезненным гулом в ребрах. Градан смотрел на него, и его глаза, обычно пугающие своей мощью, теперь были словно ласковые, теплые изумруды, в которых плескалась бесконечная, глубокая чаша, готовая вместить в себя всю боль, весь страх и всю покорность своего рыся.
Мирко зарыдал в голос, отдавая озеру и Дракону свою тоску по дому, свой ужас перед прошлым и ту безумную любовь, которая теперь жгла его изнутри сильнее любого пламени. Вода обнимала их, прохладная и тягучая, принимая в себя каждую каплю его горя, пока золото дня дрожало на поверхности.
— Твой кот разорвет меня, — пробормотал Мирко, когда слезы наконец унялись, а Градан заботливо смыл их остатки озерной водой и своими губами.
Мирко все еще вздрагивал, прижимаясь к чешуйчатому плечу, чувствуя, как майское солнце ласкает их мокрые спины. Страх перед домашним зверем Градана казался сейчас единственной связью с реальностью, за которую можно было уцепиться, чтобы не утонуть в изумрудном взгляде Дракона.
Градан негромко рассмеялся, и этот звук отозвался в воде мелкой рябью.
— Нет, коту не одолеть рысь, даже маленького, — сказал он, и в его голосе проскользнула лукавая гордость. Он ласково тронул кончик носа Мирко, заставляя того невольно зажмуриться, и добавил совсем тихо, почти в самые губы: — Меня рысь уже одолел.
Слова Градана прозвучали для Мирко как «аминь» на затянувшемся отпевании. В этот миг он бросил на дно озера себя прежнего: со всей своей былой гордостью, честью воина и достоинством правителя. Имя княжича, которое он когда-то носил с таким высокомерием, теперь казалось лишь пустой оболочкой, оставленной на растерзание водяным да русалкам.
Мирко закрыл глаза и судорожно вздохнул, чувствуя, как майский воздух обжигает легкие.
— Почему я?..
— Почему ты? — Градан вдруг запрокинул голову и расхохотался прямо в сияющее золотое небо, и этот смех, мощный и дикий, эхом разнесся над зеркальной гладью озера. — Наивный рысь. Такой маленький рысь... Да ты с ума сошел, спрашивать такое? Ладно.
Дракон легко выплыл на берег, его мокрая кожа блестела на солнце, а чешуйки на плечах переливались, точно изумрудная крошка. Он мягко, но властно подтолкнул Мирко к земле, заставляя его выйти из воды.
Градан сел на прибрежный песок, глядя на него искоса, с тем самым лукавством, которое предвещало не то милость, не то новое испытание. Мирко опустился в густую траву, хмурясь и обхватывая колени руками. Он не понимал этого веселья, не понимал, как среди руин его жизни и чести может рождаться этот безумный, торжествующий смех. Мир вокруг благоухал цветами и прогретой землей, но для княжича, ставшего тенью, все еще оставалось загадкой, чем он — сломленный и потерянный — смог пленить это древнее чудовище.
— Летел дракон над долиной, — начал Градан, и его голос в этой озерной тишине звучал как древнее предание, которое рассказывают в горах веками. — Видит: рысь бежит за вепрем. Тонкий, как деревце, а отважный, как дракон… дальше ты сам знаешь.
Он протянул руку, взял Мирко за подбородок и с требовательной мягкостью повернул его лицо к себе. Изумрудные глаза Домнула теперь смотрели прямо в душу, и в их глубине больше погасли искорки смеха, осталась только тяжелая, неоспоримая правда.
— Не смог забыть тебя, — признался он, и это признание весило больше, чем все сокровища Железного Пика. — Снился ты мне. Каждую ночь видел, как ты заносишь кинжал, как сверкают твои глаза. А потом ты сам пришел.
Мирко замер, пораженный тем, что его судьба была предрешена еще тогда, в пылу охоты, под пристальным взглядом неба Карпат. Получается, не он один потерял покой в ту встречу. Дракон, великий и грозный, томился в своих чертогах, преследуемый образом тонкого и дерзкого рыся, пока тот сам не шагнул в его пасть, ведомый роком. Теперь отпевание казалось Мирко завершенным — старый княжич действительно умер, но на его месте под взглядом Градана рождалось что-то иное, связанное с этим зверем неразрывной нитью общих снов и одной крови.
Мирко закрыл глаза и, повинуясь влечению, который был древнее его княжеского титула, потерся щекой о плечо Градана. Кожа ощутила прохладную жесткость чешуек — тех самых отметин зверя, что теперь проступали на теле Хозяина гор. То была не покорность пленника, а признание хищника хищником. Мирко выдохнул — долго, надрывно, словно вместе с этим воздухом из него выходила последняя, самая глубокая тоска по прежнему миру и тот липкий страх, что сковывал сердце с самой первой встречи в пещере.
Здесь, в золотом сиянии мая, на берегу озера, которое спрятало их от Варвары и безумия «свадьбы», он наконец позволил себе просто быть. Быть рысем рядом с драконом. Страх уступил место гулкому, спокойному осознанию: он дома. В руках монстра, который видел его во снах, Мирко нашел убежище, о котором не смел даже мечтать, когда был гордым и одиноким княжичем. Прошлое окончательно растворилось в воде, оставляя лишь соль на губах и тепло чешуйчатого плеча.
— Полетели домой, пока Варвара кота не съела! — воскликнул Градан.
Мирко лишь фыркнул, чувствуя, как прежняя тяжесть окончательно сменяется легкой дерзостью:
— А пусть ест! Не велика потеря.
Градан, чье тело уже начало стремительно меняться, обрастая грубой, темнеющей кожей, только фыркнул в ответ:
— Не ревнуй!
Он снова стал Драконом, но на этот раз не спешил взмывать ввысь. Здесь, под защитой леса и в тишине золотого дня, он наконец позволил Мирко рассмотреть себя по-настоящему. Дракон, вопреки легендам, не был огромным как гора, а соразмерным боевому крупному коню, мощный и поджарый. Его чешуя переливалась сложным цветом: глубокая чернота плавно переходила в насыщенный изумруд, точно мох на старых камнях а лапы и кончики крыльев венчались темно-бордовыми оттенками. Мирко, затаив дыхание, благоговейно обошел его кругом. Он едва касался кончиками пальцев этой живой брони, ощущая исходящий от нее жар и скрытую силу. Теперь он видел каждую пластину, каждый изгиб крыльев, которые еще недавно уносили его от ужасов «свадьбы». Это было существо из его самых сокровенных и страшных снов, и осознание того, что этот зверь выбрал именно его, заставляло сердце биться в унисон с мощным пульсом Дракона.
Мирко застыл перед ним, чувствуя, как от живого тела Дракона исходит осязаемый жар, смешивающийся с теплом майского солнца. Ему было жарко и сладко, и в то же время внутри жгло чувство, которое он не мог до конца побороть — ему было немного стыдно хотеть это чудовище, так жадно и бесповоротно.
Он поспешно спрятал глаза, уставившись в прибрежную траву. В памяти все еще была жива первая встреча: вкус соли во рту, пронизывающий холод пещеры и тот ледяной ужас, который тогда казался невыносимо постыдным. Контраст между тем мертвенным полумраком и этим сияющим, живым золотом дня был слишком резким, даже болезненным. Мирко сжал кулаки, пытаясь примирить в себе того испуганного княжича из подземелья и нынешнего рыся, который готов был сгореть в пламени Стапына гор. Зверь мягко переступил лапами, шурша прибрежным песком, и требовательно толкнул Мирко мордой в плечо. Шершавый горячий язык мазнул по щеке, слизывая остатки соли и страха.
Мирко нежно рассмеялся, чистым, как горный воздух Карпат смехом, — и смело погладил кожистый, подергивающийся нос Дракона.
— Градан... — выдохнул он, и в этом имени теперь было все его спасение.
Огромные черно-изумрудные крылья распахнулись, на мгновение закрыв собой слепящее солнце и все небо, а мощные лапы надежно обхватили его тело. Мирко всем существом прильнул к этой живой чешуйчатой броне, закрыв глаза. Он знал — теперь знал наверняка — что Дракон не уронит, не предаст и не отпустит.
Мир качнулся. Мирко смотрел уже без стылого ужаса и иголок в стопах, как скрытое озеро превращается в крошечную темную чашу, затерянную среди лесов. Там, внизу, в вечном черном покое и ледяной глубине, остались качаться призраки проклятых «невест», а вместе с ними — и вся прошлая жизнь княжича, от которой не осталось ничего, кроме ветра, бьющего в лицо, и горячего сердца зверя под ладонью.
In bundle
градан