Яна Гецеу

Яна Гецеу 

Писатель, наставник по книгам, психолог по страхам

8subscribers

213posts

Showcase and bundles

16
A bundle is a collection, compilation, playlist, or catalog of posts that saves you from searching through the blog and lets you buy the entire content series in a single click.
goals1
$0 of $130 raised
Я хочу создать создать колоду карт таро с моими персонажами.

Яблонев цвет. Глава 16: Яблочко, наливное кровью

Старая барская конюшня, заброшенная еще в первые годы смуты, медленно и безропотно рассыпалась без хозяйской руки. Красный кирпич крошился, зарастая лопухом и цепким бурьяном, а сквозь провалившуюся крышу к небу тянулись молодые побеги бузины. Здесь, в глубокой, пахнущей пылью и старой соломой тени, Андрий и сел на замшелое бревно. Ждать ее в этом укрывистом месте было приятно. Ледяная стригойская кровь требовала покоя перед броском, и он замер, слившись с серой стеной.
Домника прибежала скоро. Сама ведь не заметила, как ноги принесли ее к этому проклятому пустырю вслед за его тенью. Влетела за угол запыхавшаяся, грудь ходуном ходит, платок набок съехал, а в глазах — мешанина из девичьего страха и глухой, душной обиды.
Она села рядом на бревно, подальше от края, сердито дуя пухлые губы.
— Что ж ты, Андрий... Что ж ты делаешь со мной? На озере посрамил, сорочку в руках держал, а теперь... бегаешь от меня, ровно грех какой прячешь?
Андрий ничего не ответил. Он лишь ухмыльнулся одними углами губ и, даже не глядя на нее, плавным, тяжелым движением приобнял ее за плечи, притягивая к своей стылой груди. Домника тут же разомлела, обмякла в его руках, точно скошенная трава. Вся ее девичья спесь, все отцовские строгие наказы вылетели из головы, сгорели в близости этого бледного казака. Она уткнулась носом в его жесткое плечо, судорожно вздыхая.
Андрий медленно, почти лениво повел ладонью вверх, огладил ее теплую, шелковистую шею, забрался глубоко под тяжелые темные волосы у самого затылка. Его пальцы чутко, как слепые черви, прощупывали мягкую кожу, искали, примеривались, куда удобнее и слаще будет впиться железными иглами, чтобы кровь пошла ровно, без брызг.
Голод заурчал в его утробе, но стригой внутри него требовал долгой, тягучей игры. Андрий наклонился и начал целовать ее — аккуратно, бережно, томительно медленно. Сначала коснулся холодными губами самого уголка ее закрытого глаза, со всей ясностью чувствуя судорожный, птичий трепет ее длинных ресниц и тонкую, бьющуюся жилку на виске, в которой толчками ходила сладкая жизнь. Потом спустился ниже, целуя круглую скулу, налитую пунцовым яблочком, от которой пахло солнцем и озерной водой, перешел к мягкому, горячему ушку... Домника только тихонько, прерывисто стонала, не ведая, что этот ласковый хищник уже накрыл губами ее притихшую, обреченную душу. Она лежала в его руках покорно, замирая от каждого прикосновения, ведь она совсем не знала, как оно должно быть на самом деле. Кто бы ее, старостову дочку, до этого целовал? В селе парни ее стороной обходили — старик-отец за один только косой взгляд в сторону их плетня башку бы свинтил любому удальцу без раздумий. Навряд ли она за всю свою девичью жизнь хоть раз к парню так близко подходила, навряд ли знала вкус чужих губ. Для нее весь этот мир мужского тепла был темным, неизведанным лесом.
Она не знала, как должно быть, и эта ее чистая, пугливая невежественность делала ее беззащитной перед мороком Железного пика.
Андрий почувствовал это ее слепое, доверчивое замирание. Ухмылка сошла с его лица, уступая место глухому, давящему голоду. Хватит нежностей. Он повернул ее лицо за подбородок к себе и поцеловал ее в губы — глубоко, тяжело, сминая ее робкий, прерывистый вздох. Домника только охнуть успела, как его холодный, властный язык раздвинул ее губы, проникая внутрь, и острые иглы со всей стригойской силой впились прямо под язык — в самое мягкое, скрытое место, где сходились горячие, тонкие жилы.
Девка судорожно выгнулась в его руках, пальцы ее намертво впились в рукава его рубахи. Это не было похоже на обычный поцелуй, о каком шептались девки на вечерках — это было тягучее, страшное таинство. Тонкие, острые иглы мягко, почти безболезненно прокололи нежную плоть на дне ее рта. Домника даже не поняла, почему вдруг стало горячо и солоно, почему по телу разлилась леденящая, сладкая слабость. Она лишь сильнее прижалась к его груди, отдавая свою чистую, девичью кровь через этот глубокий, смертный поцелуй.
Андрий пил долго, жадно, смакуя каждую каплю густой, гордой крови, которая еще утром казалась такой недоступной. Чужая жизнь текла в его исхудавшее тело теплой, бурлящей струей, прогоняя ледяной подвальный холод и заставляя порченое сердце биться ровнее и сильнее. Черный волк под ребрами утробно урчал, насыщаясь до самых краев.
Он чувствовал, как Домника обмякает в его хватке. Как ее тело становится тяжелым, непослушным, а голова у нее кружится все сильнее, уплывая куда-то в серую, туманную высь от быстрой потери крови. Девка слабела на глазах, пальцы ее разжались, беспомощно соскользнув с его плеч.
Но Андрию было плевать на ее слабость. На губах его, испачканных сладкой солоноватой влагой, играла темная, издевательская усмешка. Пускай. Пускай эта глупая, чистая старостина дочка путает смертное головокружение с чарованием небывалой любви. Пускай думает в своем чаду, что это от его черных ресниц и мужской силы у нее земля уходит из-под ног, а в ушах звенит набатный колокол. Пусть думает, что так оно и надо. Что именно так — больно, сладко и до беспамятства — и раскрывается настоящая женская доля. В сущности, для нее это было все едино: что любовь, выжигающая душу дотла, что стригойский поцелуй, забирающий жизнь — похоже ведь, до самых капель похоже.
Он аккуратно отстранился, спрятав иглы под язык и слизнув кровь с ее припухших губ. Домника лежала на его коленях, полузакрыв остекленевшие глаза, на щеках ее все еще горел обманчивый, чахоточный румянец. Она слабо улыбалась, пьяная от его морока, не ведая, что первый глоток из ее полного кувшина уже сделан, и дорога к калитке, за которой ждут ночные «сваты», для нее теперь открыта.
Андрий точно спохватился о ее девичьей чести — резко, единым рывком отнял ее от себя, будто испугавшись собственной дикой, необузданной силы. Его ладони тяжело легли ей на плечи, удерживая на расстоянии, не позволяя больше прижиматься к его ледяной груди.
Он смотрел в ее лицо с затаенной, глубокой тоской. Глаза Домники, обычно такие гордые и ясные, теперь были подернуты мутной, сонной пеленой — туманные от быстрой кровопотери, захмелевшие от тех самых запрещенных, грешных страстей, что ворвались в ее чистую жизнь вместе с этим поцелуем. Она едва удерживала голову, губы ее беззвучно шевелились, а в карих глазах отражалось иконное лицо ее тайного изувера и его стылая тоска. Но тоска та не была жалостью живого человека. Андрий горевал о том, что эта спелая, налитая девичья сила, этот дивный кувшин, принесенный ему самой судьбой, теперь тоже обречен. Он смотрел на нее и видел Еленку, видел ту черту, за которую сам перешагнул в Железном Пике. Ему было тошно от своей сатанинской, мертвяцкой службы, но остановиться он уже не мог.
— Ступай, Домнушка... Ступай домой, пока отец не хватился, — хрипло, через силу вытолкнул он, бережно оправляя ворот ее сорочки, чтобы скрыть следы своей страшной ласки. — Неровен час, увидит кто. Беги, родная.
Домника, качаясь, точно пьяная от макового зелья, поднялась с бревна. Она уходила из-под старой конюшни, держась рукой за кирпичную кладку, а Андрий так и остался сидеть в тени, провожая ее взглядом, в котором мешались сытое торжество зверя и вечная, невыплаканная тоска порченой человеческой души.
Когда последние шаги Домники затихли в бурьяне за барской конюшней, Андрий тяжело, со стоном привалился спиной на полурассыпаную кирпичную стену. Стригойская кровь, густая, хмельная, чужая, огненной волной ударила в его исхудавшее тело, согревая кости и прогоняя застарелый подвальный холод.
И тут его прорвало.
Он привалился к растрескавшемуся кирпичу, запрокинул голову к дырявой крыше, сквозь которую пробивалось майское солнце, и смеялся — тихо, утробно, а потом все громче, упоенно, захлебываясь собственным жутким счастьем. Как же легко! Как же сладко и просто оказалось ломать их хваленую человеческую гордость, их святые обеты и отцовские наказы. Староста, суровый старик, думал, что запер свою дочку за семью замками, стерег ее честь, как зеницу ока. А она сама, прибежала, задыхаясь, вдогонку за его тенью, подставилась под укус и ушла, шатаясь, уверенная, что прикоснулась к великой тайне любви!
Одарка млеет за тыном, Домника травится стыдными помыслами у родительского очага, бабы у колодца крестятся и прославляют его «мужнюю заботу». Все село ходило вокруг него на цыпочках, баюкало его «горе», пока он, порченый, выпитый черт из Железного Пика, снимал сливки с их лучших жизней.
Андрий смеялся до слез, утирая губы, на которых еще оставался солоноватый вкус Домниной крови. Ему больше не было горько. Бессилие ушло, растворилось в славном тепле чужой молодости. Он чувствовал себя истинным хозяином этой опустевшей, выкошенной войной долины. Кувшины стояли полными, девки ждали своего часа, и впереди у него была целая долгая, темная майская ночь.
Наутро, по деревне точно весенний вихрь пролетел, всколыхнув каждую хату, каждую заждавшуюся девичью душу — Богдан возвращается! Статный красавец, первый удалец на селе, по которому до войны половина девок по ночам подушки слезами обливала. Его ведь тоже в тот страшный год забрали, угнали туда, откуда живыми редко возвращались. И надо же — идет!
Андрий, услыхав этот гул у колодца, внутренне подобрался. Сытая, ленивая ухмылка вмиг сошла с его лица, под ребрами глухо, предупреждающе заворочался черный волк. Новый мужик в долине, да еще такой? Это была угроза его единоличному царству. Порченый казак тенью скользнул к околице, пристроился у плетня, где бабы, побросав ведра, взахлеб разносили сплетни, и стал слушать, выуживая крохи: откуда пришел, как уцелел, с чем вернулся?
А к полудню он увидел его сам.
Богдан шел по пыльной дороге, окруженный плачущими от радости бабами. Андрий впился в него своим немигающим, стригойским взглядом и... замер. Поседел. Совсем ведь молодой парень, его года, а на висках и в чубе — чистый, как первый заморозок, снег. Но в остальном... Глаза у Богдана были живые, ясные, смотрели на мир с тяжелой, но человеческой мудростью. Сам статный, крепкий в плечах, не иссушенный изнутри проклятием, не порченый, как он сам. Сразу видно — просто война. Обычная, людская война опалила его своим крылом, оставив шрамы да седину, но не тронула живую душу.
У Андрия внутри аж все перекосило от глухой, ядовитой ревности. Ишь ты, чистенький какой пришел! Люди будут его жалеть, бабы будут его седину целовать да шрамы омывать слезами, как герою. Он остался человеком.
И этой простой, страшной, но честной войне Андрий в ту секунду бешено, до скрежета зубовного позавидовал. Богдан воевал с людьми, спал на сырой земле, терял товарищей, но вернулся домой под родное солнце. А у него, у Андрия, война была другая — грязная, с изнанкой из грязного шелка, война, которая выпила его до капли и сделала ночным вором, вынужденным таиться за конюшнями и красть чужую жизнь через поцелуи. Черная зависть обожгла порченое сердце: этот седой парень вернулся жить, а он — лишь кроваво побираться да стригойской погани кланяться.
Андрий шагнул из тени плетня прямо на дорогу, преграждая Богдану путь. Он подошел вольно, по-хозяйски, и протянул руку для приветствия, искусно пряча грязный, едкий стригойский яд в сладких, липких словах:
— С возвращением, Богданушка, брат во Христе... — голос Андрия лился, точно густой мед, но замешанный на белене. — Живой, глядите люди добрые! А мы уж поминальные свечи за тебя жгли. Надо же, какая радость для девок, отыскался сокол!
Богдан замер, опустив на землю свой тощий походный мешок. Он принял чужую ладонь, но в то же мгновение его живой, потемневший от увиденного на фронте взгляд испуганно и дико коснулся бледного лица Андрия. Парень покосился на него со странным, утробным страхом — точь-в-точь как лошадь, которая на ночной дороге чует из придорожной чащобы волчью стаю. Шерсть у Богдана на загривке дыбом встала, людское нутро безошибочно угадало порчу, хоть разум еще и не понимал, в чем дело.
Андрий заметил эту секундную дрожь, и его губы сами собой разъехались в торжествующей ухмылке. Он не удержался, наклонил голову и тут же отвесил колкость, бьющую по живому:
— Что ж ты бледный такой, герой? Аль на войне только от пуль в кустах бегал, раз седину нажил, а силу казацкую в кулаке растерял? Вон, руки-то как дрожат, ровно у деда столетнего.
С одной стороны, порченому казаку было до сладости приятно. Упоительно ведь — унизить этого статного, честного красавца, прилюдно макнуть его в грязь, заставить содрогнуться перед своей тайной, бесовской силой. Богдан пришел сюда хозяином, а задрожал перед ним, как овечка перед затаившимся в овраге зверем.
Но с другой... С другой стороны, на сердце у Андрия сделалось так погано и тошно, что хоть волком вой на это яркое майское солнце. Богдан испугался, да, но он остался дома, среди своих. А Андрий, глядя на его седину, со всей ясностью понял: как бы он ни уязвлял этого парня, как бы ни красовался перед ним своей силой, ему самому из своей грязной ямы уже никогда не выбраться. Богдан принес с войны усталость, а он — вечную, несмываемую смерть.
Злоба и ядовитая, черная горечь, вскипевшие в груди, не дали Андрию отпустить парня просто так. Отпустить — значило признать, что этот седой, чистый герой имеет право спокойно ходить по его, Андрия, земле. Ну уж нет!
Он резко, по-волчьи выкинул руку вперед и ухватил Богдана мертвой, стригойской хваткой за шиворот сорочки, скомкавши грубый холст. Сила нечеловеческая, стригойская рванула фронтовика так, что тот едва не отлетел в придорожную пыль, потеряв равновесие.
— А ну пошли, посидим по-соседски, — обманчиво ласково прошипел Андрий, волоча Богдана за собой по переулку, точно пойманного пса. — Обмоем твое спасение, за целковый я не постою!
Богдан пытался вырваться, дернул плечом, но пальцы Андрия держали почище железных кандалов. Бабы у плетней только ахнули, прикрывая рты ладонями — подумали, что казак от радости за друга так расчувствовался, по-своему, по-дикому.
Андрий притащил его в шинок, пинком распахнув дубовую дверь. В нос ударил кислый запах пролитого сивушного меда, дешевого табака и старой закваски. Внутри было пусто и сумрачно — в такой полдень редкий мужик заглядывал в корчму. Стригой швырнул Богдана на грубую деревянную лавку у самого дальнего, темного окна и тяжело сел напротив, загораживая своей широкой спиной единственный выход к свету.
Глаза Андрия в полумраке шинка хищно блеснули, наливаясь зловещей темнотой. Он собирался вытрясти из этого чистенького героя всю его хваленую гордую душу, залить ее дешевой водкой и растоптать, лишь бы заглушить ту страшную, грызущую зависть к чужой, живой седине.
Богдан заговорил не сразу. Он сидел, низко опустив голову, и цедил слова медленно, осторожно, словно взвешивал каждое на аптекарских весах. Голос его, огрубевший от порохового дыма и окопной сырости, теперь звучал непривычно робко, тихо. Он подбирал выражения так тщательно и уважительно, будто перед ним на лавке сидел не соседский казак, с которым они еще мальчишками воровали яблоки в барском саду, а какой-то шляхетный пан. Боится. Людское нутро, прошедшее сквозь огонь и смерть, чуяло, что перед ним сидит уже не человек. Богдан не понимал, откуда у Андрия эта мертвая хватка, почему от него тянет склепом посреди цветущего мая, но страх — древний, животный страх перед хищником — уже парализовал его волю.
Андрий довольно заурчал про себя. Он вальяжно, по-хозяйски развалился на дубовой лавке, вытянув длинные ноги и лениво покачивая в руке глиняную кружку с мутной сивухой. Тяжелый, немигающий взгляд стригоя намертво пригвоздил фронтовика к месту. Он смотрел свысока, наслаждаясь каждой секундой заминки.
«Бойся, — торжествующе думал Андрий, ловя обострившимся слухом то, как часто и испуганно бьется живое сердце Богдана под старой шинелью. — Бойся, герой. На своей войне ты стрелял в таких же смертных, а здесь, в тихой долине, ты всего лишь дичь. И никакая честная седина тебя от меня не защитит».
Дубовая дверь шинка жалобно скрипнула, впустив полосу яркого майского света, и на пороге показалась Одарка. Растрепанная, запыхавшаяся, с наспех повязанным платком, из-под которого выбились темные пряди. Она обвела испуганным взглядом сумрачный зал и, увидав Богдана, стиснула руки у груди, шумно, со всхлипом выдохнув.
Андрий медленно перевел взгляд с побледневшего фронтовика на замершую у порога девку. Обострившееся стригойское чутье вмиг связало воедино эту суматоху, девичьи слезы и тугую, звенящую тишину, что повисла между ними.
Невеста! Вот оно что!
— Одарушка… — протянул Андрий, и голос его прозвучал в тишине корчмы как шорох выползающей из норы гадюки. Он подался вперед, упираясь локтями в липкий стол. — Что ж ты у нас такая лживая, а? Не дождалась, выходит? Жених еще порог родной хаты оббить не успел, а ты уже за другим бегать взялась, чужие углы караулить?
Он ведь действительно не знал. Не знал, что Одарка просватана, что ее тайные вздохи у плетня и истомленный взгляд, которым она провожала его на лугу, были изменой этому седому солдату. А оно вон как вышло... Едкое, бешеное торжество изогнуло его рот в уродливой, хищной усмешке. Какая дивная, какая упоительная месть за чужую чистую жизнь сама пришла к нему в руки! Унизить героя перед его девкой, а девку — перед героем, выпить их обоих, растоптать этот хваленый людской союз.
От этого хмельного восторга Андрий потерял осторожность. Повинуясь дикому голоду, с тихим, костяным щелчком пришли в движение скрытые иглы во рту. Он отчетливо почувствовал кончиком языка, как вдоль его нижних, еще человеческих клыков, выдвинулись острые, длинные штыри стальных зубов. Железный Пик требовал крови, и Андрий, глядя на дрожащую пару, едва сдерживал утробный, победный рык.
Андрий резко встал, единым махом оборвав давящую тишину шинка. Железные штыри зубов с тихим, сухим щелчком скользнули обратно в десну, оставив во рту знакомый солоноватый вкус. Хватит. Главную бомбу он уже заложил, фитиль зажжен, и смотреть, как она рванет прямо сейчас, было бы слишком дешево для хозяина долины.
Он даже не взглянул на Одарку, которая застыла в дверях, то бледнея от смертного страха перед его вылезшим оскалом, то густо, пунцово краснея от позора. Андрий шагнул к замершему на лавке фронтовику и с тяжелым вздохом похлопал Богдана по плечу — так сильно, что у того зубы лязгнули, а тело вжалось в доски.
— Ну, бывай, герой. Совет вам да любовь, — не оборачиваясь, бросил стригой и пошел к выходу, даже не замедлив шага, по-медвежьи, грубо отодвинул Одарку плечом. Девка отлетела к косяку, судорожно ловя ртом воздух, а Андрий вышел на залитую солнцем улицу.
Он шел прочь по пыльной дороге, лениво закинув руки за спину, а его обострившийся, чуткий слух ловил каждый звук, доносившийся из распахнутых дверей шинка. Там, внутри, Одарка залилась первыми, жалкими слезами, лепеча какие-то глупые оправдания, и как Богдан — тот самый тихий, запуганный Богдан — вдруг сорвался на крик. Фронтовик орал, срывая голос до хрипа, выплескивая наружу все разом: и свой дикий, животный страх перед мертвецом, который только что держал его за шкирку, и бешеную, мужицкую обиду на невесту, которая крутила хвостом перед порченым казаком, пока он гнил в окопах. Богдан кричал так, что дрожали старые стекла шинка:
— Это про что Андрий-то, а?! Про что он говорил, сука?! Сознавайся! Кому ты тут углы караулила?!
Андрий шел по майской жаре, и его плечи мелко подрагивали от беззвучного, едкого смеха. Ну до чего же хорошо! Ему даже не пришлось тратить на них свои силы или пачкать руки. Они сами, своими же руками, сейчас разорвут друг другу души, отравленные его ядом. Богдан больше не был чистеньким героем с белыми висками — сейчас он был обычным, обезумевшим от ревности и страха зверем. Долина по-прежнему принадлежала Андрию.
Густые майские сумерки опустились на село, принеся с собой прохладу и тяжелый, душный запах цветущей сирени. К вечеру Богдан, не выдержав позора и выжигающего изнутри страха, напился в дымину и уснул мертвецким, тяжелым сном в отцовской хате. Андрий нашел Одарку у дальнего тына, на самом краю оврага, где густо разрослись кусты дикой бузины. Она сидела прямо на сырой траве, сжавшись в комок, и глухо, надрывно ревела, утыкаясь лицом в грязный подол. Все ее девичьи мечты, вся гордость разлетелись в щепки за один-единственный день. Отец, прознав про срам в шинке и про то, что дочка крутила хвостом перед чужим мужем, отходил ее вожжами так, что спина и плечи горели огнем. Богдан перед тем, как упасть под стол, унизил, исчернил последними словами, вытряс из нее всю душу. А самое страшное — свадьбу не отменили. Напротив, разъяренный староста велел венчать их через три дня, без пышных столов, лишь бы поскорее сбыть порченую девку с рук и закрыть грех.
Тень скользнула вдоль забора, и рядом с ней бесшумно, точно из-под земли выросший, сел Андрий. На его бледном, красивом лице застыла глубокая, горькая, почти человеческая тоска. Синие глаза смотрели на Одарку сочувственно и печально, отражая первые вечерние звезды. Стригой принял свой самый опасный, вкрадчивый облик — облик несчастного, непонятого страдальца. Он бережно, едва касаясь, протянул руку и провел прохладными пальцами по ее заплаканной, горячей щеке, утирая слезы. Стал говорить — тихо, жалобно, изводя и без того обезумевшую от горя девку, капая ей в душу новым, еще более изощренным ядом:
— Бедная ты моя ласточка… Одарушка… Что же они с тобой сделали? За что побили, за что честное имя в грязь втоптали? И Богдан хорош — разве так любят? Разве бросают любимую на растерзание, разве пьют от злости, когда нужно защищать? Не уберег он тебя, девка… И отец твой старый, лютый, в петлю тебя толкает, под немилого ложит, ломает твою молодую жизнь… Как же мне тошно на это смотреть, если бы ты знала. Кабы я мог, на руках бы тебя унес отсюда!
Одарка от этих ласковых, сочувственных слов совсем потеряла голову. Жалость Андрия, его мягкий, баюкающий голос подействовали на нее как дурман. Она судорожно схватила его за холодные ладони, прижалась к его плечу, захлебываясь слезами и собственной страшной правдой, которую скрывала даже от себя:
— Не люблю я его, Андрий! Не люблю Богдана, пропади он пропадом! Отец велел, заставил… Сказал, коли замуж за него не пойду — проклянет и из хаты выгонит! А мне тошно с ним, страшно!
Она подняла на него огромные, полные безумной надежды и слез глаза, увлеченная его стригойским мороком на самый край пропасти, и выдохнула прямо ему в губы:
— А люблю я тебя… Тебя одного, Андрий, с самой той ночи у плетня… Спаси меня, не отдавай ему!
Андрий слушал этот глупый, обреченный девичий лепет, и его порченое сердце внутри глухо ликовало. Поймалась. Сама пришла, сама отдала себя в его волчьи лапы, думая, что спасается в объятиях любви. Свадьба через три дня? Что ж, пускай играют. Только жених еще не знает, что невеста его на этот венец пойдет уже пустой, выпитой до капли ночным хозяином долины.
Андрий наклонился ниже, ловя губами ее горячие слезы, слизывая их с соленых щек, с дрожащих век. Ласковый, вкрадчивый, он шептал ей на ухо пустые, сладкие утешения, от которых у Одарки окончательно помутился разум. Девка и глазом моргнуть не успела, как оказалась на спине в высокой, пахнущей сочной зеленью майской траве. Прямо под тыном, на самом краю оврага. Всего в десятке саженей отсюда, за заборами, ходили люди, звенели ведрами у колодца, а здесь, в тени бузины, творился тайный, страшный грех.
Когда прохладные, сильные руки стригоя скользнули вверх по ее бедрам, задирая подол холщовой юбки, Одарка вдруг опомнилась. Страх на миг прорезал любовный чад. Она испуганно замерла, уперлась ладонями в его жесткую грудь, тяжело дыша:
— Погоди... Андрий, не надо... Богдан ведь прибьет! Опозорит на все село, коли на венчальной постели правду узнает!
Андрий тихо, утробно рассмеялся, припадая к ее шее, но не убирая рук. Голос его лился, точно сонный маковый отвар:
— Да как он узнает, глупая? Чушь это все, Одарушка, бабьи пугалки. Ни один мужик на свете не колдун, чтоб такое ведать. Сколько у них, дураков, баб ни было, а все одно — неведомо никому, был кто до него или нет. Поверь мне, сокол твой седой и не заметит ничего.
Одарка затаила дыхание. Она уставилась ему прямо в глаза — в эти темные, гипнотические стригойские омуты — с такой отчаянной, безумной надеждой, словно от его слов зависела ее жизнь:
— Правда, Андрюша?.. Не узнает?
— Истинная правда, — вкрадчиво прошептал он, и его губы тронула ледяная, издевательская ухмылка, скрытая в сумерках. — Точно тебе говорю, девка. Напьется твой Богдан на свадьбе до беспамятства — уж я лично постараюсь, чтоб кружка его не пустела, — да и задрыхнет прямо в сапогах. А ты... ты просто кровь пусти по простыне, ножницами палец кольни, да и пусть поутру лежит, любуется на твою «честь».
Одарка слабо, покорно выдохнула, выпуская остатки воли. Последняя преграда рухнула. Она сама потянула его за шею вниз, навстречу его смертному поцелую, не ведая, что Андрий действительно сказал ей истинную правду. Богдан ничего не узнает на венчальной постели. Он не догадается, что его невесту брал другой мужчина — потому что стригой заберет у нее не девичью честь, а саму жизнь. Кровь на простыне действительно будет, только Одарке не придется колоть палец: ее чистая, влюбленная кровь уже сейчас, по капле, переходила в голодное нутро ночного хозяина долины через его стальные, невидимые в темноте иглы.
Уж чего-чего, а сладкие, истомленные вздохи из деревенских баб добывать он умел почище любого законного мужа. Андрий вел эту неспешную, мучительную игру с толком, расчетливо разжигая в Одарке грешный, удушливый пожар. Девка под ним металась в траве, ловя губами прохладный ночной воздух, и под конец он довел ее до самой настоящей одури. Сознание ее плыло, перед глазами кружились ясные майские звезды, и Одарка, уже не помня себя от глухого, животного восторга, судорожно поймала зубами кончик собственной толстой косы — кусала ее, давилась, лишь бы не закричать на все село, не выдать их тайное убежище под тыном.
И вот тогда, когда она совсем позабылась, обмякла и ослепла в его руках, Андрий понял: пора. Он жестко, властно повернул ее голову набок, подставив беззащитную шею лунному свету. Пальцы стригоя привычно нырнули глубоко под тяжелые темные волосы у самого затылка, раздвигая пряди, и он припал губами к горячей коже. Короткий, сухой щелчок во рту — и стальные иглы мягко, безболезненно вошли в натянувшуюся жилу. Одарка лишь сладостно, судорожно вздрогнула, сильнее впиваясь зубами в косу, уверенная, что это очередная ласка выжигает ей душу.
Много в этот раз Андрий пить не стал. Сделал лишь несколько глубоких, жадных глотков, чтобы утолить первый голод и пустить по ее телу леденящий, пьяный туман. Чужая жизнь послушно толкнулась ему в горло, согревая порченое нутро. Он аккуратно отстранился, спрятал штыри зубов и бережно опустил голову засыпающей девки на примятую траву. Одарка лежала неподвижно, глупо и счастливо улыбаясь во сне, баюкаемая его мороком.
Андрий поднялся, легко отряхнул колени от земли и ухмыльнулся, глядя сверху вниз на свою добычу. Полностью выпивать ее сейчас было нельзя, портить девку раньше времени — тоже. Ему ведь еще на этой свадьбе через три дня погулять хочется. Уж очень сладко было думать о том, как он сядет за праздничный стол, как будет пить за здоровье молодых и потешаться, глядя в глаза седому, ничего не подозревающему Богдану. Хозяин долины любил долгие, красивые игры, где живые люди сами ковали свое несчастье.
Андрий опустился на корточки перед спящей девкой. Морок действовал исправно: дыхание Одарки было глубоким, ровным, губы чуть приоткрыты, а на щеках уже подсыхали соленые дорожки от недавних слез. Стригой принялся за дело не торопясь, с любовной аккуратностью. Он бережно вытащил из ее зубов растрепанный кончик косы, расправил помявшиеся темные пряди и уложил их так, чтобы они плотно закрывали затылок и шею, пряча место укуса от любого случайного взгляда. Затем он расправил подол ее холщовой юбки, одернул сорочку на груди, расправив каждую складочку, чтобы одежда выглядела чистой и нетронутой. Напоследок Андрий взял ее мягкие, теплые ладони и аккуратно сложил их на животе. Теперь со стороны все выглядело совершенно невинно. Если кто и наткнется на нее ночью у тына — подумают, что наревелась девка от отцовских побоев да от Богданова крика, ушла в кусты с горя, да там ее, бедную, и сморило сном прямо на примятой траве. Никакого греха, никакой порчи — просто несчастная невеста спит перед нежеланным венцом.
Андрий поднялся, бросил последний взгляд на Одарку и бесшумно растворился в густых сумерках бузины. Все шло точнехонько по его плану.
Subscription levels2

МЯУ

$1.3 per month
Простая и лёгкая поддержка автору, маленькое "спасибо" от вас!
Сюда входят все обновления, черновики и свежие рукописи. 
И личное вам "мяу" от меня!

КНИЖНАЯ ПОЛКА ЯНЫ ГЕЦЕУ

$3.3 per month
Весь мой безумный мир разом: квир, данс-макабр, гоголевщина, викторианский опиумный гримдарк и прочее. 
Законченные и в процессе. 
"Не грех!"
"ЛегнА"
"Сломаннная стрела"
"Чанду"
"Яблонев цвет на крови"
"Пряничный капкан"
и еще множество рукописей, которые я постепенно пишу и редачу, выкладываю. 
Go up