Яна Гецеу

Яна Гецеу 

Писатель, наставник по книгам, психолог по страхам

8subscribers

213posts

Showcase and bundles

16
A bundle is a collection, compilation, playlist, or catalog of posts that saves you from searching through the blog and lets you buy the entire content series in a single click.
goals1
$0 of $130 raised
Я хочу создать создать колоду карт таро с моими персонажами.

ГРАДАН. Глава 14: Бог есть рассвет


Раду поднялся в траве, медленно и торжественно. В бледном, молочном свете занимающегося утра он возвышался над Мирко, словно святой, только что сошедший с иконы, или мученик, едва снятый с креста. На его бледной коже еще виднелись следы грязных унижений, но теперь они казались не знаками позора, а сакральными ранами. Он смотрел на Мирко сверху вниз — без тени осуждения, с такой бездонной чистотой, словно от уже простился с земным.
А Мирко задыхался. Высказанная Раду правда о том что Бог есть любовь, простая и страшная в своей милосердности, вошла в него глубже, чем когти Дракона. Мирко ловил холодный утренний воздух, но легкие словно окаменели. Он смотрел на Раду, на его искусанные плечи, на его светлеющий лик, и понимал, что этот очищенный от всякой скверны мученик действительно сможет вымолить его. Не потому, что Мирко был хорошим, а потому, что Раду понимал и принимал его настолько, что готов спорить с самим небом за его заблудшую душу.
А мир вокруг замер. Туман в долине стал почти прозрачным, ночные птицы унялись, шепот нечисти растворился в жемчужном молоке и в хрупкой тишине Раду стоял перед Мирко, как живое доказательство того, что даже в самом сердце тьмы можно сохранить свет, если знать, ради кого ты его бережешь.
— Пора, — негромко проговорил Раду, и Мирко судорожно, со всхлипом вдохнул сырого воздуха. Короткое слово будто дало ему разрешение наконец, дышать, воздух больно влился в грудь, будто Мирко воды вдохнул.
— Пора, — кое-как прошептал он в ответ, не зная, что делать. Его тело оцепенело, разум отказывался повиноваться, словно его сковало серой предрассветной дымкой. Мирко просто закрыл глаза и сел в росистой траве, позволяя земле впитывать свою дрожь. Он ощутил, как Раду медленно, с трепетной осторожностью ложится головой ему на колени. Мирко не открывал глаз, но чувствовал как ломается дыхание легиня. А затем тишину сада прорезал голос — негромкий, чуть хриплый, но удивительно чистый. Раду запел, тихую песню на его родном языке, тягучую и печальную, как сама колыбельная земли. Слова переливались, словно речная вода по камням, понятная и без перевода любому живому сердцу. Звучала меж строк и горечь утраченного дома, и звон мечей, и шепот степного ветра, и та самая всепрощающая любовь, о которой Раду говорил на краю обрыва. Песня баюкала их обоих, накрывая невидимым покрывалом, сквозь которое не мог проникнуть ни шепот аконита, ни хищный взор Дракона. Мирко гладил его волосы, и с каждым тактом песни тяжесть в его груди превращалась в прозрачную, острую, как лезвие, скорбь.
Мирко слушал эту колыбельную, и каждая нота прошивала его насквозь. Он давал боли течь сквозь пальцы, которые путали волосы Раду, но разум, отравленный смертельным долгом, уже искал — чем, как оборвать нить жизни, не осквернив чистоту момента?
Он понимал: задушить не выйдет. Тело Раду, даже изломанное, помнило множество битв. Стоит горлу пережать воздух, и выучка воина победит смирение — Раду начнет бороться, не по своей воле, а вопреки ей. Пролить кровь было нечем, да и не хотелось осквернять росу алым. Оставлять следы для шпионов Градана тем более. Мирко представил, как поутру в сад выходит в сам Домнул, глядит на сургучные печати предательства «маленького рыся» в траве и медленно оборачивается к нему. А зеленых глазах разгорается черный огонь... дальше воображать Мирко не решился, Градан накажет чем-то похуже смерти...
Нутро счел горьким страхом, а его руки, словно ведомые чьей-то чужой, темной волей, сами опустились в траву. Пальцы нашарили холодные, влажные соцветия аконита. Он срывал их одно за другим, чувствуя, как липкий сок марает кожу.
Раду продолжал петь, прикрыв глаза, доверчиво подставляя лицо утреннему свету, а Мирко начал вкладывать лепестки ему в рот. Один за другим. Лепесток за лепестком, он отравлял того, кого прямо сейчас любил больше самого себя. Горькая пыльца смешивалась со словами песни, делая голос Раду глуше, тише, превращая мелодию в прерывистый шепот.
Мирко не отводил взгляда, его пальцы дрожали, но продолжали свое страшное дело, втирая яд в губы, которые обещали вымолить его перед Богом. Он убивал Раду медленно, бережно, окутывая смертью так, как кутают ребенка в одеяло, пока рассвет освещал их последнее, горькое причастие. Мирко продолжал свое страшное дело с религиозным исступлением. Дыхание Раду становилось все более редким и рваным. Каждый глоток воздуха теперь давалось ему с мучительным трудом, он словно пытался проглотить густеющий предрассветный туман. Через его тело, тонкое и иссушенное долгим страданием, начали проходить судороги — мелкие, частые волны, сотрясающие острую линию плеч и колен. Но даже в этом предсмертном танце, Раду держался, не давал своим рукам хвататься за постылую жизнь. Он прижимался к коленям благословенного палача сильнее, принимая каждый новый лепесток как дар, как долгожданный ключ от тяжелых железных ворот в небеса. Его пальцы, вцепившиеся в Мирко, постепенно слабели, теряя хватку, пока судорога дергала его тело раз за разом. Темная, маслянистая пена выступила на бледных губах Раду, пачкая подбородок и стекая на колени Мирко. Аконит полностью завладел его кровью, выжигая жизнь изнутри. Песня оборвалась на полувздохе, оставив в саду звенящую, неживую тишину. Рассвет вспыхнул над лесом, окрашивая бледное лицо Раду в золото, и Мирко остался в саду совершенно один.
Глаза Раду застыли, распахнутые, потемневшие, и в глубине мертвых широких зрачков больше не было ни боли, ни мольбы, ни той невыносимой любви, которая только что согревала воздух. Они смотрели в небо, подернутое молочной белизной, но уже не видели ни леса, ни первых лучей солнца, ни склонившегося над Раду Мирко. Два неподвижных зеркала отражали лишь бесконечную пустоту.
Мирко замер, боясь пошевелиться, нарушить святое безмолвие. Рассвет вспыхнул над лесом, окрашивая бледное лицо Раду в золото, и Мирко остался в саду совершенно один. Яд сделал свое дело: Раду ушел, превратившись в горькую, неприкосновенную святыню, до которой больше не могли дотянуться когти Дракона. Мирко осторожно потянулся и закрыл его веки, пряча застывшую правду своего праведного преступления.
Он огляделся, торопясь завершить свое страшное дело, пока Градан не отправил прислужников искать любимого пленника. Раду нужно было отпеть. Скорее, пока солнце не выжгло остатки тумана, пока Варвара не выскользнула из теней замка ядовитой гадюкой, ища, чем поживиться, и пока коварный кот не подсмотрел жуткую сцену, чтобы соткать из нее чудовищную сплетню для хозяина.
Мирко лихорадочно искал в памяти слова, но разум казался выжженной пустошью. Он не знал погребальных молитв — откуда им быть у того, кто годами дышал лишь бархатом и ложью? Но вдруг губы сами задрожали, пробуждая забытый, затаенный гул.
Знает. Помнит.
Нужные слова не исчезли — он просто спрятал их в самый темный угол своей души, оберегая для этого единственного, страшного дня. Они осели в нем тяжелым комом много лет назад, когда над раскрытой могилой друга детства читали последний канон. Иванко... Смешной, курносый, гордый, как королевич. Глупая, нелепая смерть — упал с забора на свой же клинок, хотел покрасоваться... Тогда их было много, тех скорбных слов, но одна молитва врезалась в память намертво, словно в сами его кости впиталась.
Мирко склонился над застывшим Раду, почти касаясь губами его лба, и начал бормотать. Голос его, поначалу тусклый и хриплый, постепенно обретал горькую силу. С губ лились слова о покое, о свете, который не знает вечера, и о прощении, которое выше любого земного суда. Он отпевал мученика как умел, наполняя рассветный воздух старинным напевом, слово за словом, возводил над телом Раду невидимый храм, который не под силу было разрушить даже самому Градану.
Мирко зажмурился, чувствуя, как последние слова молитвы стылым пеплом оседают на губах. В словах звучал стук молотка по крышке богатой, алыми узорами оплетенной домовины Иванко. Хриплый всхлип его отца, тихий утробный скул его матери...
Склонившись к самому уху Раду, Мирко прошептал, сплетая любовь и прощание в неразрывный узел:
— Спи спокійно, мій соколе. Земля тобі пером, а небо — рідною хатою.
(Спи спокойно, мой сокол. Земля тебе пухом, а небо — родным домом.)
Он коснулся холодного лба в последнем поцелуе, и в этот миг первый луч солнца разрезал туман, возвещая о том, что время тишины закончилось. Пора было вставать, вытирать темную пену с пальцев и возвращаться к Дракону — нести свою живую смерть дальше. Мирко нашел свою одежду, торопливо одеваясь и то и дело бросая взгляд на тело, застывшее в траве. Оставить его здесь, на виду у всех, никак нельзя. Да, для случайного стражника или мавки все будет выглядеть просто: пленник обезумел, наелся ядовитого аконита и в припадке изорвал на себе шелковое платье. Но Градан... Градан — другое дело. Его изощренный разум мерзавца, привыкший видеть ложь сквозь камень и плоть, непременно учует неладное. Мирко тяжко вздохнул, глянул на замок, отправляя затаенную просьбу Градану не просыпаться в такую рань.
Он приблизился к Раду и легко поднял его костлявое, иссушенное страданием тело. Оно казалось невесомым, словно из него ушла не только жизнь, но и сама земная тяжесть. Мирко донес его до самого края обрыва, где туман клубился густым, холодным морем.
Он замер на мгновение, в последний раз прижавшись губами к губам Раду. Горький сок аконита мгновенно обжег рот, проникая в кровь. Мирко чувствовал, как яд оседает на его языке и думал, что возможно, эта горечь станет смертельной и для него самого, как знать? Но сейчас это казалось единственно верным "аминь» на отпевании.
Мирко глянул вниз, в молочное море тумана и аккуратно разжал руки. Раду скользнул вниз белой птицей, падающим в небеса ангелом. Его бледные руки, длинные волосы мелькнули в сером мареве, а затем он исчез, поглощенный бездонным туманом Железного Пика. Мирко стоял у края, чувствуя, как горечь во рту становится невыносимой, и смотрел в пустоту, где только что растворилось единственное святое, что было в его жизни.
Он тяжело вздохнул, чувствуя, как зло аконита уже начинает свой медленный танец в его жилах. Рука его вскинулась в животном страхе, осенить крестным знамением, но судорога, резкая и злая, свела мышцы, заставив пальцы скрючиться, так и не коснувшись лба. Нельзя. Не здесь, под немигающим взором черных башен Железного Пика. Это место не принимало святых жестов, оно выплевывало их, как чужеродную кость. А может быть, это знамение было уже и не для Мирко. Тот, кто добровольно вложил свое сердце в когти дракона и разделил с ним ядовитый шелк, потерял право на знак небесной защиты.
Мирко стоял на краю, глядя, как туман намертво смыкается над могилой Раду. Если Бог действительно есть любовь, как обещал тот, кто ушел «белой птицей», то, возможно, Он услышит и безмолвный крик, и эту несостоявшуюся молитву. Мирко опустил сведенную судорогой руку и, пошатнувшись, побрел прочь от обрыва, оставляя за спиной рассвет, который так и не принес ему облегчения.
Мирко брел, и яд собранный с губ Раду, заплетал ему ноги, начав свой неумолимый отсчет до последнего шага, последнего вдоха. Ледяной холод сменялся испепеляющим жаром, прошивающим внутренности, а суставы начало крутить и выламывать, словно когти Дракона добрались до самого его нутра. Аконитовая расплата за преступно-святое «да» и за милосердное убийство плясала в его костях.
Он едва плелся обратно к замку, спотыкаясь о корни, которые казались живыми змеями. Каждый шаг отзывался острой судорогой, но разум, охваченный агонией, прояснился. Если это конец, то он будет честным. Без позорного шелка, без бархатных искушений Градана, только он и эта выжигающая изнутри правда. Мирко добровольно выбрал свою тьму, и теперь эта тьма, обернувшись синим цветком, забирала свою расплату. Мирко прижал руку к груди, пытаясь унять дрожь, и сквозь пелену в глазах видел как тают очертания Железного Пика, словно открывая ему проход на Тот свет. Он рухнул на камни у самого входа, и его тело, бьющееся в конвульсиях, подхватили сухие, цепкие руки Варвары. Старуха вскрикнула, едва не уронив его, в брезгливом ужасе глядя, как лицо Мирко искажается, а на губах вскипает такая же темная пена, которую он стирал с лица Раду. Для нечистой змеи от него разило смертью и горьким, удушливым запахом аконита.
— Чумной! Отравился! — прошипела она, прикрывая рот краем шали, словно боясь вдохнуть едкий дух, исходящий от его лихорадочного тела. Ее глаза метались от обрыва к скорченному Мирко. Она нутром чуяла, что в рассветном тумане произошло нечто, похлеще привычных злодеяний замка. Мирко пытался что-то сказать, но яд уже сковал челюсти, превращая слова в невнятный хрип. Он корчился в ее руках, как изломанная кукла, а пляска аконита внутри него только набирала силу. Все внутри него превратилось в ядовитое крошево. Сознание княжича, вытолкнутое ядом, ушло бродить по серым пустошам между мирами. Прошлое и настоящее сцепились в безумном танце, лишая его способности отличать нежность от пытки. Смех Градана, ледяной и властный, вызвал на его губах блаженную улыбку влюбленного, отголосок того самого добровольного «да». Но стоило в пустоте раздаться кроткому шепоту Раду, как тело Мирко выгибалось в судороге — святость этого голоса жгла его сильнее, чем серные ямы. Картины сменяли друг друга, как в калейдоскопе безумца
В один миг руки листали ядовитые книги, чьи страницы пахли тленом и человеческой кожей. В другой - над ним вставал отец, занесший кожаные кончуки над его спиной, превращая плоть в кровавые брызги. Раны вспыхивали слезами матери, горькими, как тот самый аконит, что сейчас выжигал его изнутри. Смех Дана, чистый и далекий, как воспоминание о жизни до драконьей тени, летел над долиной, уносился прочь вместе с лихими конями, навстречу ветру... и черные крылья застили небо, и капала водой душная, сырая пещера, где княжич впервые отдал себя зверю.
В какой-то миг мрак на мгновение расступился, словно выплюнув его обратно. Мирко увидел себя со стороны: он лежал на роскошной постели, разметанный, с белыми пятнами пены на посиневших губах. Аконит неотступно, неумолимо убивал его, превращая кровь в ядовитый настой.
Княжич не чувствовал боли, потому что сам он, его самость, его «я», будто зависло под самым потолком. Он сидел на балке, поджав ноги, точно испуганный кот, и смотрел вниз на ту изломанную оболочку, которая когда-то звалась Мирко. С этой высоты все казалось мелким: и гнев Градана, и змеиный шелест Варвары, и даже собственная смерть, которая теперь была лишь вопросом нескольких последних ударов сердца.
Рядом бесшумно приземлился Черный Бес. Он склонил кудрявую голову к плечу и в его ухе тускло поблескивала цыганская серьга, мерно раскачиваясь в такт невидимому сквозняку. Цыган смотрел вниз, на умирающее княжеское тело, и в его глазах подрагивала неподдельная, искренняя печаль.
— Тебе меня жаль? — спросил Мирко, чей голос здесь, под потолком, звучал тихим эхом.
— Мяу, — коротко ответил цыган, и в следующее мгновение он резко подался вперед и больно укусил Мирко за губу. Мирко вскрикнул, теряя равновесие, и сорвался с балки. Но упал он не на постель, а в бездонное, черное озеро. Вода сомкнулась над ним, и тут же сильные руки с острыми когтями обхватили его, потянув на самое дно. Градан топил его медленно, глядя прямо в глаза, и Мирко, захлебываясь тьмой, чувствовал, как сквозь предсмертные корчи прорастает дикое, постыдное блаженство — то самое, которое он сам выбрал когда-то в тени пещеры. Тьма и вода стали единым целым, поглощая его последнее «да». Мирко хрипло, иступленно шептал это «да», и голос его лишенный воздуха, пузырьками уходил во тьму воды, растворяясь в бездонной глубине озера.
Градан склонялся к нему, его шепот доносился словно из-подо льда, холодный и вкрадчивый:
— Умри, маленький рысь, умри для меня...
И Мирко послушно умирал. В умирании этом не осталось места для страха или боли, только чистейшее самоотречение. Он приносил свою гибель Градану, как самое лучшее, самое ценное, что он может сделать для того, кого полюбил вопреки свету и здравому смыслу. Его «да» наконец-то очистилось от последних «нет», стало совершенным, замыкая круг из яда аконита и когтями дракона.
И эти когти внезапно разжались, отпуская его тонуть одного, стало так холодно, что сама суть Мирко начала превращаться в лед. Звенящая, мертвая пустота без прикосновений Градана оказалась страшнее смерти. Он закричал, разрывая легкие, и в отчаянии рванулся вверх, выискаивая хоть один проблеск света, но поверхность и дно поменялись местами. Мирко метался в тягучей, чудовищной темноте, повязанный глубиной по рукам и ногам, всем тонущим сердцем выкрикивая — Градан! Градан... И не слышал ответа.
Subscription levels2

МЯУ

$1.3 per month
Простая и лёгкая поддержка автору, маленькое "спасибо" от вас!
Сюда входят все обновления, черновики и свежие рукописи. 
И личное вам "мяу" от меня!

КНИЖНАЯ ПОЛКА ЯНЫ ГЕЦЕУ

$3.3 per month
Весь мой безумный мир разом: квир, данс-макабр, гоголевщина, викторианский опиумный гримдарк и прочее. 
Законченные и в процессе. 
"Не грех!"
"ЛегнА"
"Сломаннная стрела"
"Чанду"
"Яблонев цвет на крови"
"Пряничный капкан"
и еще множество рукописей, которые я постепенно пишу и редачу, выкладываю. 
Go up