ГРАДАН. Глава 13: Аконит
Мирко встал, чувствуя, как в ногах крепнет странная, звенящая сила. Он выскользнул из библиотеки, почти не касаясь подошвами пола. Стражник, дремавший у косяка, мгновенно «отлепился» от стены, намереваясь преградить путь, но Мирко, даже не замедлив шага, бросил через плечо:
— Отзынь!
В этом коротком приказе было столько внезапной властности, что нечистый в доспехах застыл, опешив. Видимо, Градан действительно не велел ходить за «гостем» по пятам, потому что стражник, издав неопределенное ворчание, влип обратно в стену, сливаясь с камнем.
Мирко вышел во двор. Сумерки трансильванского лета укутывали высокие стены Железного Пика тяжелым, сизым бархатом. Воздух стоял неподвижен, напоен ароматом сохнущих трав и далекой грозы. Он пошел туда, куда его само сердце глухо тянуло — прочь от парадных лестниц, в заросшую часть сада.
За кустами диких роз, чьи шипы в темноте казались когтями, скорчилась белая тень.
— Раду, — едва слышно шепнул Мирко. Тень вздрогнула. Раду поднял лицо, и Мирко увидел, что оно умыто: мерзкая мелкая краска и липкий сок ягод исчезли, оставив лишь пугающую бледность. В синеватом свете восходящей луны он казался прозрачным, почти призрачным.
— Он пьян как свинья и спит, — еле прошелестел Раду, шепотом полным отвращения и страха. Рядом в траве валялся венок, совсем завядший, почерневший, словно его коснулось дыхание гнили.
— Мне надо новый плести... — Раду повел точеным подбородоком в сторону обрыва, где густой, молочный туман укрывал долину далеко внизу. — Я бы пошел туда, в туман... Но тогда я навеки тут останусь. Бог не примет. Самоубийца.
Он смотрел на бездну с такой тоской, что Мирко физически ощутил, как у него самого перехватывает дыхание. Раду был заперт между адом, который устроил ему «муж», и вечной тьмой, что ждала тех, кто сам обрывает свою нить. Он был рабом, который даже смерть не мог выбрать по своей воле.
Мирко смотрел на него, и это слово — sineslăvit — застряло в горле холодным комом.
— Не говори так, — Мирко опустился на корточки рядом, сминая пальцами сочную летнюю траву. — Бог уже давно отвернулся от этого места, Раду. Здесь Его нет. А значит, и правил Его нет.
Он протянул руку и коснулся завядшего венка. В свете луны пальцы Мирко казались почти такими же бледными, как у «лепестка».
— Давай плести новый, — предложил он, и в его голосе прорезалась мрачная уверенность. — Но не из тех цветов, что пахнут тленом. Мы найдем что-то другое.
Раду посмотрел на него со смесью ужаса и надежды. В его глазах отражалась бездна обрыва, но теперь в ней мерцал еще и отблеск того огня, который Мирко принес с собой из библиотеки. Они замерли двумя тенями в саду чудовища, и Мирко прикрыв глаза, судорожно вздохнул. Его прошила насквозь леденящая правда: он хочет не просто отпеть Раду, а чтобы они оба выжили — пусть даже в виде тех самых существ, которых они так боялись в детстве на праздник святой Варвары.
Мирко огляделся по сторонам и увидел их в густых тенях под стеной — крупные, тяжелые чашечки цветов, которые казались черными в лунном свете, но на самом деле отливали глубоким пурпуром. Колдовской аконит, что в народе называли «царь-зелье» или «волчий корень». Раду коснулся лепестков тонкими пальцами, и по его лицу проскользнула тень узнавания. Он кивнул:
— Пойдет. Положи мне на грудь, когда...
Мирко не дал ему договорить. Он прикрыл его губы пальцем, чувствуя, как под кожей Раду все еще теплится жизнь, вопреки всему яду этого места. Глаза Раду стали лихорадочно живыми, почти горячечными; он начал срывать стебли с какой-то яростной жадностью.
— Omag... — прошептал Раду, называя цветок на старый манер. — В наших краях его в домовину кладут, вместе с ветками бузины и чертополоха... Чтобы... не достали. Не любят они этот запах, знаешь. Стригои боятся горечи его лепестков. Если обложить ими мертвого, он не встанет, а тот, кто придет пить его кровь — захлебнется мертвой желчью.
Он плел венок быстро, ломая стебли, и сок цветов пачкал его ладони, как темная кровь. Раду готовил себе не украшение для мерзких ублажений стригоев, а погребальное прикрытие.
— Пусть соцул дрыхнет, — добавил Раду, вплетая очередную темную головку аконита. — Когда он проснется и захочет взять свое... пусть эта трава станет моей кожей. Я буду горче, чем сама смерть.
Мирко помогал ему, не боясь ядовитого сока. В это мгновение он чувствовал, что они оба — pierzător-de-sine, самоубийцы, те, кто сами выбирают свою погибель, лишь бы не оставить врагу ни клочка живой души. Сумерки лета обернулись для них темным саваном, под которым двое мальчишек пытались откупиться от вечности ядовитыми цветами.
— Он тогда меня добьет, просто хребет сломает, — шептал запальчиво Раду, и в этом шепоте уже не было той выхолощенной, кукольной покорности, что потрошила душу Мирко в их первую встречу. Его губы, очищенные от мерзкой краски, бледные и живые, вздрагивали от каждого слова. Он лихорадочно сплетал стебли аконита, и Мирко видел, как пальцы воина дрожат не от страха перед смертью, а от жгучей, долгожданной ярости.
— Пусть ломает, — отозвался Мирко, и его собственный голос показался ему низким, надтреснутым. — Сломанный хребет лучше, чем жизнь в его стойле. Если он убьет тебя сейчас, ты уйдешь собой. Раду, а не «лепестком».
Раду поднял на него глаза, и в их глубине, среди боли и истощения, Мирко поймал страшный проблеск смерти — тот самый, когда витязи шли на верную гибель, лишь бы не склонить головы. Когда душа рвется из ада к небесам через кровь и пепел.
— Ты поможешь? — Раду протянул ему готовый венок, тяжелый от ядовитых цветов. — Если я не справлюсь... если он начнет меня «пить» снова... добей меня раньше него. У тебя есть нож?
Мирко судорожно сжал венок, сминая аконитов цвет. Над обрывом сгустился туман, скрывая их от глаз стражи и пьяного «мужа», пока двое Pierzător-de-sine сидели в траве, выбирая свою судьбу среди ядовитого дурмана.
- Только... - руки Раду бессильно упали. - Тогда я буду убит нечистым, закопанный тут, не смогу уйти, ангелы меня потеряют. Навсегда...
Мирко хрипло, надрывно вздохнул.
— Будто те ангелы еще видят тебя, — выдохнул он, и голос сорвался. — Будто ты давно не выскользнул, весь в скользкойкрови, из их белых рук!
Он прижал ладонь к груди Раду:
— Очнись! Ангелы закрыли лица крыльями еще в ту ночь, когда ты впервые надел этот шелк. Здесь, в Железном Пике, нет света — только тени и этот удушливый запах аконита. Ты боишься потеряться? Ты уже мертв для их рая, Раду. Но ты жив для меня, пока твоя кровь горька для врага...
Мирко заглянул в его глаза, ища там остатки воина, а не сломленного «лепестка».
— Мы сами станем своими ангелами! Я запомню твое имя, Раду. Я буду шептать его вместо молитвы, пока сам не стану прахом...
Раду по-детски закусил заусенцы, не сводя глаз с ночи, разлившейся над долиной. Там, внизу, под защитой густого тумана, что-то зловеще шуршало и шелестело, будто сама тьма обрела плоть и перекатывалась с камня на камень.
— Только на рассвете, ладно? — прошептал он, и его голос был тонким, как натянутая нить. — Чтобы не во власти нечистой тьмы... когда первый луч коснется скал.
Мирко замер. Холодная судорога свела мышцы, и он до боли сжал кулаки, отчаянно не желая понимать, о чем просит этот прозрачный, изломанный юноша. Но понимание, черное и неотвратимое, с трудом проталкивалось в его душу, разрывая остатки надежды.
Раду просил о часе своей смерти. Он боялся доверить свою уходящую жизнь ночным бесам, которые и так слишком долго владели его телом, и хотел, чтобы последний вздох случился в ту короткую секунду, когда тьма уже бессильна, а свет еще не обжигает.
— На рассвете, — эхом отозвался Мирко.
Это слово легло между ними как клятва, которую нельзя нарушить. Раду снова закусил заусенец, на этот раз до капли крови, которая в сумерках показалась черным мазком на его бледной коже.
— На рассвете, — повторил Раду, и на мгновение его лицо осветилось какой-то жуткой, нечеловеческой чистотой.
Мирко в порыве едкой горечи, разъедающей нутро, рванул Раду к себе, стискивая в объятиях. Мерзкий белый шелк, в который был облачен «лепесток», холодил руки, словно не просто ткань, а саван, уже пропитавшийся могильной сыростью замка.
Раду не отстранился — он подался навстречу, всем телом вжимаясь в Мирко, и отчаянно выхватил поцелуй, и не было в нем ничего, что люди привыкли называть любовью. Одна лишь лихорадочная попытка продержаться над пропастью до обещанного рассвета, не соскользнуть раньше срока в объятия стригоев, чей шепот уже доносился из туманной долины.
Они стояли, сплетенные в одну изломанную тень среди кустов аконита, и Мирко чувствовал, как чужое сердце колотится о его ребра — загнанное, израненное, но все еще живое под ненавистным шелком. Поцелуй разлился по губам вкусом общего пепла, натянулся единственной нитью, удерживающей Раду на краю мира живых, пока первый луч солнца не даст ему право на всеблагостную тишину.
Они замерли, глядя друг другу в глаза и соприкасаясь прерывистым, горячим дыханием. Секунда тишины показалась вечностью, а затем они сорвались, словно в бездну, о которой только что шептали. Раду, охваченный лихорадочной нуждой, поспешно распутал тугие узелки на вороте рубахи Мирко. Его пальцы, привыкшие к оружию, а не к тонким тканям, действовали грубо, ломая петли. Ему нужно было коснуться чего-то настоящего, чего-то, что не пахло сырой мертвечиной и удушливым цветом шиповника треклятого замка.
Мирко на мгновение глянул за его плечо, в густую, шевелящуюся тьму сада. Там, за чертой кустов, замок жил своей смрадной жизнью, но здесь, в их маленьком кругу, царило странное оцепенение. Никто не шел следом, ни одна тень не отделилась от стены. Темные цветы аконита, прижатые к их телам, надежно отвращали чужие нечистые глаза. Тяжелый, ядовитый аромат растения стоял стеной, выедая само зрение любого, кто рискнул бы подсмотреть. Рубашка упала в траву мертвой птицей, белой и неподвижной в лунном свете. Назад дороги не было — мосты за спиной рухнули с тем же тихим треском, с каким поддалась ткань. Холодные губы Раду медленно теплели, жадно впитывая живое, пульсирующее тепло Мирко. Его руки, еще недавно бессильно лежавшие вдоль тела, теперь с лихорадочной быстротой освобождали Мирко от одежды, словно пытаясь содрать вместе с ней все то, что мешало им стать единым целым перед лицом неизбежного. Гадкое шелковое платье — символ унижения и плена — упало к ногам Раду рваными клочьями. Оно больше не имело своей грязной власти.
Соприкасаясь обнаженной кожей, Мирко чувствовал, как дрожь Раду постепенно утихает, сменяясь твердой, стальной решимостью. В каждом касании, в каждом вдохе теперь была не мольба, а утверждение права на самого себя. Они стояли на краю миров между жизнью и смертью, и холодный воздух долины обжигал их плечи, но тепло, рождающееся между ними, было сильнее могильного холода Железного Пика. Очертания гор замерли в ожидании, а туман внизу продолжал свое бесконечное движение, скрывая то, что небо уже отказалось видеть.
Мокрая от ночной росы трава приняла их, уже горячих, как в бреду лихоманки. Она колола кожу холодными иглами, но они этого не замечали, сгорая в собственном огне. Они пили поцелуи и дыхание жадно, губительно, обмениваясь тем ядом, которым их наполняли стены проклятого замка, и одновременно очищая его, переливая изо рта в рот. Словно алхимический процесс, горечь аконита на губах Раду смешивалась с отчаянной верой Мирко, превращаясь в нечто новое — в силу, способную вытравить из крови гниль «лепестка».
Мирко чувствовал, как под его ладонями перекатываются тонкие сухие мышцы воина, а не послушной куклы. Каждый судорожный вздох Раду был коротким сражением за право дышать полной грудью, без страха захлебнуться чужой волей. Они сплетались в темноте, и эта близость была их единственной защитой против нечистой тьмы, шуршащей в долине.
В общем безумном обмене дыханием они возвращали друг другу души, по крупицам собирая их из пепла и шелка, пока рассвет еще медлил где-то за зубчатыми пиками гор. Разума истаял, рассыпался пеплом, обернулся тем самым безликим туманом, что жадно слизывал камни у подножия Железного Пика. Осталось только осязаемое, бьющее ключом торжество жизни — терпкий, острый аромат настоящей, живой мужской кожи.
В нем не было ни капли той приторной, тошнотворной сладости, которой замок душил свою «невесту». Исчезли запахи белил, тяжелых благовоний и пудры, которыми Раду маскировали под покорную жертву. Теперь под пальцами Мирко была только соль, едва уловимый дым костров и горькая свежесть горного ветра — запах человека, который наконец-то вернул себе собственное естество.
Мирко вжимался в эту кожу, словно пытаясь впитать ее в себя, стереть границы между ними, в попытке выдохнуть друг в друга остатки душ, пока они еще не остыли. Раду под ним больше не казался хрупким «лепестком» — он ощущался тугой тетивой, раскаленным металлом, который податливо плавился, но не ломался.
Каждый их вдох в этом бреду был как глоток ключевой воды после долгой жажды. Тягучая тьма вокруг них больше не пугала — она стала их убежищем, их коконом, в котором под музыку шуршащего аконита происходило самое страшное и прекрасное таинство: возвращение воина из небытия. Настоящий Раду, пахнущий горьким потом и яростью, прорастал сквозь обрывки шелка, окончательно и бесповоротно вытесняя призрак «невесты» в бездну, где тому и было место.
Раду резко, с неожиданной силой перевернул Мирко, прижимая его к мокрой, пахнущей горечью траве. Теперь он был сверху — не жертва, не «лепесток», а хищник, обретший плоть. Он приник к нему, впиваясь в шею, в скулы, в искусанные губы с такой исступленной жадностью, словно умирал от жажды и только в Мирко нашел единственный живой источник.
Раду пил его дыхание, пил тепло его кожи, стараясь смыть, выжечь этим жаром вкус ядовитого аконита и холод чужих прикосновений. Мирко чувствовал на своем лице его сбивчивое, горячее дыхание, и в этом хаотичном движении губ было больше правды, чем во всех молитвах мира. Они сплетались в темноте, забыв о стригоях и шепоте в долине, замыкаясь лишь в этом судорожном ритме, где жадность была высшим милосердием. Раду зарывался пальцами в его волосы, удерживая, не давая отстраниться, выпивая это мгновение до самого дна, пока небо над ними еще хранило черную, спасительную слепоту.
Сквозь жар возвышенной лихорадки, Мирко отчетливо понимал: сейчас он медленно убивает себя, добровольно шагая в петлю, которая страшнее любой смерти. Если Градан догадается — а он, наделенный звериным чутьем, обязательно почует неладное — спасения не будет. Что-то в осанке, в запахе или в самом взгляде Мирко выдаст его с головой, предаст эту ночь.
Раду внезапно замер, и его бездействие отозвалось в теле Мирко ноющей болью, резким холодом после неистового жара.
— Не узнает, — прошептал Раду, без единой капли сомнения. Он потянулся к губам Мирко и уверенно, почти властно вложил ему в рот лепесток аконита. Тягучая, едкая горечь мгновенно искусала язык, пропитывая все нутро ядовитым холодком.
— Знаю, гадость, — Раду едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке в предрассветных сумерках промелькнуло что-то от прежнего воина. — Но это перебьет дракону нюх. Он не узнает. Обещаю!
И он снова приник к нему, жадно и глубоко целуя, смывая своей слюной эту ядовитую горечь, заставляя яд аконита течь по их венам на двоих. Теперь они были повязаны не только шелком и травой, но и этим горьким секретом, против нечистого взора хозяина замка. Мертвящий дымный дух долины отступил, вытесненный смертельно опасным ароматом, который Раду подарил ему как единственную возможность жизни до рассвета.
Они долго не отпускали друг друга, пока саму ночь не размыло туманом, превращая мир в нечто зыбкое и призрачное. Тягучая тьма начала сдаваться, когда небо подернуло молоком, разбавляя густые чернильные тени предрассветной серостью.
— Скоро рассвет, — едва слышно прошептал Мирко, чувствуя, как с каждой секундой тает их украденное время. И Раду улыбнулся ему, и в улыбке его сияло столько пугающей, неземной свободы, что у Мирко на мгновение перехватило дыхание. В этот миг его пронзило дикое, отчаянное желание — просто остаться здесь, в этой мокрой траве, и умереть вместе с ним, не встречая того, что несет солнце.
Но горькая ясность тут же отрезвила его. Если они уйдут вдвоем, их души станут добычей этого проклятого места. Никто не прошепчет слов прощания, никто не отпоет их среди холодных камней и ядовитого аконита. Чтобы Раду обрел покой, Мирко должен был остаться. Стать свидетелем, стать памятью, стать тем последним звеном, которое удержит их от слепого, бездумного поглощения бездной Железного Пика.
Раду мягко коснулся его лица, словно прочитав эти мысли, и в его взгляде, очищенном от невестина шелка и грязной лжи, Мирко увидел немую благодарность за ту ношу, которую ему предстояло нести в одиночку.
Мирко тихо застонал, до крови кусая губы, словно пытаясь этой телесной мукой заглушить ту, что разрывала его изнутри. Каждый вздох теперь казался глотком раскаленного свинца.
Как же это оказалось больно...
Больно чувствовать, как уходит под пальцами живое тепло, как редеет спасительный туман, обнажая жестокие клыки реальности. Больно ждать рассвета, который лишь высветит серым безжалостным светом все, что они потеряли и что еще предстоит отдать.
Но невыносимее всего было знание, что сидело внутри черной занозой, отравляя кровь сильнее любого аконита. Знать, на что именно он обрекает Раду. Знать, что его собственная рука станет орудием этой «тишины», о которой они молчаливо условились в лихорадочном сплетении тел.
Мирко смотрел в светлеющее небо, и эта чистота пробуждающегося дня казалась ему самой страшной насмешкой. Он должен был остаться жить, нести в себе этот яд и этот поцелуй, пока его собственный рассвет не превратится в вечную ночь. Раду все еще улыбался, а Мирко уже чувствовал, как тяжелеет в его душе невидимый камень, который ему суждено будет катить к вершине Железного Пика каждый оставшийся день.
— Я подожду тебя... — прошептал Раду, и в этом шепоте, полном любви, больше не осталось места для страха. — Там. Теперь оно у меня будет.
Он говорил о месте, где нет мертвечины и железных оков, о тишине, которую не нарушит смех Градана. Раду смотрел на Мирко так, словно уже видел этот свет сквозь молочное марево тумана.
— Раду... — простонал Мирко, прижимаясь лбом к его плечу, чувствуя, как внутри все выгорает до пепла. — Я продал душу нечистому... Я остался здесь, в этой скверне. Не дождешься же. Не пустят таких, как я, туда, где будешь ты.
Мирко чувствовал себя проклятым, соучастником каждого преступления Железного Пика, но Раду лишь едва заметно покачал головой, с убежденность тверже, чем камни замка.
— Нет, — выдохнул он, коснувшись губами волос Мирко. — Ты не предатель. Ты мученик. Господь видит твою пытку, видит этот аконит на твоем языке. Я упрошу Его... я вымолю тебя. Только отправь меня к Нему. Он поймет. Он знает, что такое жертва.
Слова Раду падали в душу Мирко тяжелыми каплями. Рассвет неумолимо разбавлял тьму, превращая их последнее мгновение в прозрачное, тонкое покрывало. В его невозможной надежде умирающего воина была высшая жестокость и высшее милосердие: Раду уходил с верой, оставляя Мирко с долгом совершить то, о чем нельзя было даже помыслить, не сойдя с ума.
Раду потянулся к его лицу, и в этом жесте было столько святой уверенности, что Мирко захотелось кричать. Как объяснить этому чистому, изломанному воину, что их бездны — разные?
— Ты не понимаешь... — выдохнул Мирко, и голос его сорвался на хрип. — Тебя гнали в этот ад плетьми, Раду. Тебя ковали в железо, тебя кутали в этот проклятый шелк силой. Ты — узник!
Мирко зажмурился, и перед глазами вспыхнула та самая комната, залитая золотом майского солнца, и тяжелая рука Градана на его затылке.
— А меня... меня ведь спросили. Мне дали выбор, Раду. И я не отвернулся.
Он вспомнил, как собственными руками, без принуждения, словно околдованный, вынул свое сердце и поднес его Дракону на открытой ладони. Он сам позволил этим черным когтям сомкнуться на своей плоти. Его не пленили, а предложили сделку, которую он подписал каждым своим вздохом в стенах Железного Пика.
— Когда он склонялся ко мне... когда шептал в самое ухо этот свой бархатный, ядовитый вопрос: «Тебе хорошо, маленький рысь?» — я ведь не молчал. Я не..
Мирко рвано выдохнул, чувствуя, как аконит на языке горчит все сильнее, но не может смыть вкус правды.
— Я сказал «да». И я не врал ему, Раду. Мне было хорошо в его тени. Я разделил с ним его тьму, я пригрел его когти на своей шее. Какое «упрошу»? Какое небо? Я сам выбрал свой ошейник.
Он посмотрел на Раду, ожидая увидеть в его глазах ужас или брезгливость, но предрассветное небо продолжало подергиваться молоком, отражаясь в зрачках легиня все той же невыносимой, всепрощающей любовью. И от того. что его любят даже таким, добровольно павшим, Мирко стало по-настоящему страшно. Его «да» теперь жгло его сильнее, чем все пытки, которые мог придумать Градан.
Раду покачал головой, медленным движением мудреца, который перестал судить — и себя, и других.
— Я тоже любил... — прошептал он, и в его глазах на мгновение отразилась тень далекого прошлого. — Не самую лучшую женщину. Уж поверь. Я тоже шел на этот зов, зная, что впереди пропасть. Я тоже грелся у огня, который должен был обратить меня жарким прахом...
Он взял лицо Мирко в свои ладони, его пальцы были твердыми, а взгляд — прозрачным и глубоким.
— Бог есть любовь, Мирко. Бог есть любовь.
Эти слова прозвучали не как цитата из ветхого писания, а как единственная истина, оставшаяся в этом мире, где все остальное было ложью. Раду смотрел на него так, словно видел не «рысь» Дракона, не добровольного пленника, а израненную душу, которая просто искала тепла в самой убийственной тьме.
— Если ты любил, если ты чувствовал, если ты отдавал себя... Он не спросит, кому именно, Он знает, как легко заблудиться, когда ищешь свет, Он поймет твое «да», Мирко, потому что это было «да» жизни, а не смерти!
Мирко всхлипнул, задыхаясь от невозможной надежды. Предрассветный туман теперь казался не саваном отпевания, а чистой купелью крещения. Раду улыбался — той самой свободной улыбкой, от которой хотелось умереть и воскреснуть одновременно.
— Я подожду. Я все Ему расскажу. И о шелке, и об аконите, и о том, как ты вынимал свое сердце. Любовь не бывает ошибкой, Мирко. Она — единственный путь домой.
In bundle
градан