Пелагея металась в бреду в отцовском доме на другом конце села. Стены церкви, стоящей рядом, не приносили ей покоя; лихорадка сжигала ее, рисуя в темноте огромные, иконные глаза того, кто когда-то обещал ей любовь, а теперь в ее бредовом мороке пришел за ее душой. Она еще не знала, что ее «избавитель» уже в селе, но будто чуяла его через стены, и молитвы не помогали.

Андрий скользил вдоль плетней, и тени, казалось, сами расступались перед ним, признавая своего. Раньше, когда его забирали в рекруты, он был первым красавцем на все семь сел: пшеничный чуб, глаза как васильки в росе, и улыбка такая, что у половины девок сердце заходилось. Он тогда радовался, жаждал воинской славы, рвался навстречу подвигам. Дожаждался.

Теперь он шел околицей, прячась как тать, как зверь ночной, держа путь к церкви. Старые люди шептались, что церковь та стоит на месте нехорошем, гибельном. Пытались святостью прикрыть древнее капище кровожадных богов, чьи алтари когда-то пили кровь, не зная жалости. Таким же богам теперь служил и Андрий, став жнецом в их невидимом легионе.

Майская ночь вокруг него не была покойно-сонной. Он слышал все: как лиса скребет когтями сухую землю в овраге, как испуганно замирает птица в гнезде, чуя приближение хищника. Андрий и сам стал как лиса — чуткий, вкрадчивый, с обострившимся до боли нюхом.

Своим новым, нехорошим чутьем, знал он, что Пелагея влюблена в него до безумия. Она видела его в своих лихорадочных снах, звала по имени, сгорая в бреду. Теперь ему достаточно было лишь поманить ее, показаться тенью в окне, и она пойдет за ним так же легко и безропотно, как сама смерть идет по пятам за жизнью.

Голод во чреве, завещанный ему strigoiul-Înalt, заставил его ускорить шаг. «Стригой-хранитель», заместо ангела, перевернутый крестный нечистых, так назывался в мертвой армии Домнула Градана, куда попал пленником Андрий, и где «окрещен» был собственной кровью и голодной слюной мертвеца. Зараза поселилась в нем глубоко, прошила самую душу, заставила заживо гнить сердце, наполнила неизбывным, свирепым голодом. И теперь он должен был жрать сам, чтоб не сдохнуть. Так, как жрали его самого на омерзительной "свадьбе".

Андрий миновал последние хаты и вышел к церковной ограде, где запах ладана мешался с тяжелым, звериным духом старой крови, поднимавшимся от земли.

— Свадьба... — прохрипел он, глядя на темные окна поповского дома. — Скоро будет свадьба.

Он ощущал, как за его плечами то ль фатой, то ли саваном тянется мрак Железного Пика, и даже зацветающие яблони, казалось, покорно склоняли свои девичьи головы перед кровавым нечистым холодом. Будто так и не снял
он «венчального» платья, что натянули
на него силком и «женихам» бросили.