Когда сдираешь с себя кожу, чтобы стать кем-то другим, будь готов к тому, что под ней окажется не душа, а лишь хищные челюсти. 

Воздух в спальне был густым и стылым, но ей снилось тепло. Она спала на боку, судорожно прижимая бледные кисти к груди, словно пыталась удержать внутри остатки собственной души.

Тихий шорох у кровати.

– Я с тобой.

Голос прозвучал почти над самым ухом – знакомый, хриплый, пахнущий костром и дорожной пылью. Баско. Он опустился на край матраса, его мозолистые пальцы бережно обхватили ее ледяную руку. Сухие губы коснулись костяшек, даруя долгожданную иллюзию покоя. Ей захотелось выдохнуть, расслабиться, раствориться в этом мимолетном свете.

Но свет издох, так и не родившись.

Тень в углу комнаты вдруг изогнулась, обретая плоть, и шагнула вперед. Силуэт Баско смазался, потек, как грязная вода, оборачиваясь смрадным туманом. Покой был лишь наживкой. Издевательской шуткой кукловода.

Удар обрушился без замаха, без единого звука – хищный, точный, ломающий саму суть.

Его рука пробила грудину с влажным, тошнотворным треском рвущегося хряща. Пальцы, жесткие как сталь, провалились глубоко внутрь, раздвигая сломанные ребра, жадно погружаясь в горячую, пульсирующую изнанку ее тела.

В эту секунду время рухнуло. Перед расширяющимися, остекленевшими глазами пронесся весь изуродованный мир и всё пережитое: каждая ошибка, каждое непрощенное предательство. Сожаления и невыплаканные слезы балансировали на самой грани, обжигая горло едкой кислотой. Хотелось закричать так, чтобы разорвались связки. Хотелось вырвать этот вопль с кровью и кусками мяса, швырнуть его в безразличное лицо палача. Но крик умер в пробитых легких, превратившись в жалкий, булькающий хрип – кричать больше не было никакого смысла.

Боль перестала быть чувством, она стала абсолютом. Темной, удушающей смолой она залила грудную клетку. Вторгшиеся пальцы сомкнулись внутри. Ее сердце, глупое и упрямое, еще билось в этом мертвом захвате. Оно судорожно пыталось качать кровь, выталкивая её в разорванные артерии, отчаянно цепляясь за уходящую жизнь. Но с каждым толчком оно лишь ускоряло свой конец. Мышца дернулась в чужом кулаке в последний раз, захлебнулась в собственной теплой жиже и начала стремительно отмирать, превращаясь в бесполезный кусок остывающего мяса.

Изо рта на белые простыни выплеснулась черная в лунном свете кровь. Тень медленно провернула руку в ее груди.

Реальность обрушилась на неё вместе с трупным, серым светом предрассветных сумерек. Она распахнула глаза, и первый же вдох намертво застрял в сведенном судорогой горле. Воздуха не было. Была лишь фантомная, пульсирующая агония под рёбрами – там, где всего секунду назад чужие пальцы перемалывали её сердце в кровавую кашу.

Она скатилась с кровати на ледяной пол, судорожно выгибаясь, словно выброшенная на камни рыба. Изо рта вырвался не крик, а жалкий, мокрый всхлип. Она задыхалась, рыдая взахлеб, с животной жадностью заглатывая стылый воздух. Она рвала его зубами, пыталась протолкнуть в глотку, но кислород резал лёгкие битым стеклом. Тело всё ещё верило, что оно мертво. Мышцы помнили вторжение.

– Я так больше не могу… – слова вывалились наружу вместе со слюной и солеными каплями, истерзанные, жалкие, похожие на предсмертный хрип.

Она вцепилась ледяными, трясущимися руками в собственное лицо. Пальцы сдавили скулы и виски с такой яростью, словно она хотела проломить себе череп, лишь бы выдавить из-под корки мозга этот липкий, сводящий с ума кошмар. Руки ходили ходуном, не подчиняясь ей. Фаланги побелели, а кончики пальцев стали трупно-синими от нечеловеческого напряжения.

Ногти с остервенением впились в бледную кожу, оставляя глубокие, кровоточащие борозды. Сквозь пелену удушающей истерики она чувствовала влагу на щеках, но физическая боль снаружи стала единственным якорем, не дающим ей окончательно сорваться в бездну. Разум трещал по швам, распадаясь на куски. Кукловоды не планировали убивать её тело. Они методично, ночь за ночью, свежевали её рассудок. И она понимала, что проигрывает.

Наконец спазм отпустил горло. Воздух вошёл – хриплый, рваный, с металлическим привкусом. Алексия лежала на боку, свернувшись калачиком, и смотрела на свои руки. Пальцы всё ещё дрожали, ногти были в чужой крови – она не помнила, когда успела расцарапать себе лицо. На белой простыне расползались алые пятна, похожие на цветы, которые Эрл выращивал в своём саду. Тоже красивые. Тоже ядовитые.

«Ты жива», – подумала она. – «Пока жива».

Это уже не было утешением.

Она заставила себя подняться. Колени тряслись, живот скрутило пустотой – её рвало желчью ещё до рассвета, и теперь внутри не осталось ничего, кроме тупой, ноющей боли под рёбрами. Та самая, фантомная. Та, где во сне чужие пальцы сжимали её сердце.

Алексия подошла к зеркалу провела пальцами по стеклу. Потом медленно, превозмогая боль в рёбрах, стянула с себя изумрудное платье. Тяжёлая ткань упала на пол с глухим шлепком. Она осталась в одной тонкой сорочке, которая ничего не скрывала – всё равно смотреть было не на что. Синяки, ссадины, следы от ремней на запястьях. И шрамы. Новые, свежие, поверх старых.

Она сбросила сорочку и уже стояла перед зеркалом голая и смотрела на ту, кого больше не знала.

– Ты – это ты, – прошептала она. – Даже если они вырежут куски, даже если пересоберут заново. Ты помнишь.

Память была её единственным оружием. И самым страшным наказанием.

Она вспомнила Баско. Не того, из сна, который вырывал сердце, а настоящего. Того, кто сидел на пляже с кружкой «Бурого Верека» и молча смотрел на закат. Того, кто сказал Кеслу: «Мой верный товарищ». Того, у кого на лице впервые за десять лет мелькнуло что-то живое, когда она появилась из портала. Она тогда не поняла. А теперь поняла: он узнал её. Не умом – телом. Той самой физической памятью, о которой он когда-то писал в письме, которое так и не отправил. «Кости и мышцы помнят жар».

Она не была с ним в той жизни. Но он с ней – был. Или ему казалось.

– Плевать, – сказала она зеркалу. – Мне нужно, чтобы он пришёл. И чтобы не опоздал.

Она нашла в комоде чистую рубашку – грубую, мужскую, слишком большую. Натянула, подпоясалась обрывком кожи. Взяла со стола забытый кем-то кусок чёрного хлеба – зачерствелый, но съедобный. Жевала медленно, давясь, запивая водой из кувшина, которая за ночь нагрелась и отдавала медью.

Съела половину. Вторую спрятала за пазуху.

Она проверила пояс – бритвы не было. Забрали, когда она лежала без сознания. «Умно», – подумала она. – «Но умные тоже ошибаются». Её пальцы нащупали в волосах заколку Лунного Затмения. Тяжёлый холодный металл. Тот самый артефакт, который она украла у Асти. Который выжигал ей мозги, но всё ещё слушался. Который мог затуманить разум палачу – на секунду, на две. А иногда секунда – это целая жизнь.

Она не знала, сработает ли на Эрле. Но знала, что если не попробует – умрёт здесь, в этой комнате, с чёрными нитями на лице и с чужими руками между ног.

– Хватит, – сказала она. – Хватит быть жертвой.

Дверь за её спиной открылась без стука. Слуга – тот самый, похожий на стервятника, – застыл на пороге с подносом. На подносе стояла тарелка с какой-то серой кашей и стакан мутной жидкости. Увидев Алексию в мужской рубашке, с затравленным взглядом и сжатыми кулаками, он не удивился. Только склонил голову набок, рассматривая её, как рассматривают сломанный, но всё ещё опасный механизм.

– Его светлость велели передать, – прошелестел слуга. – Сегодня вы будете присутствовать на утренней мессе. В подземелье. Он сказал, вам полезно будет посмотреть, как работает истинная красота.

– Красота? – Алексия усмехнулась, и швы на щеке натянулись, брызнув сукровицей. – То, чем он занимается, не красиво. Это просто трусость, облитая кровью.

Слуга не ответил. Поставил поднос на край кровати, развернулся и вышел. Дверь не закрыл – оставил приоткрытой, как приглашение. Или как капкан, который захлопнется, только когда она шагнёт внутрь.

Алексия посмотрела на кашу. Понюхала. Отодвинула.

Она не будет есть его еду. Не будет пить его отвары. Она будет голодать, но останется собой – насколько это вообще возможно, когда тебя перекраивают по кусочкам.

Она подошла к двери. Выдохнула. Шагнула в коридор.

Запах – тот же, что и вчера: ладан, кровь, увядшие цветы. Где-то внизу, в подземелье, уже слышались приглушённые стоны. Кто-то кричал – надрывно, по-детски, умоляя о пощаде. Потом крик оборвался. Наступила тишина.

Алексия шла по коридору босиком, ступая по холодному камню. Рубашка липла к телу. Заколка в волосах тяжелела с каждым шагом. Она знала: подземелье – это не просто пыточная. Это алтарь. Место, где кукловоды молятся своей новой религии. Религии боли, перекроенной плоти и абсолютной власти.

Она спустилась по лестнице. В нос ударил запах – железо, формалин, гниль. И ещё что-то сладкое, приторное, как перезрелые фрукты. Она зажала рот рукавом, чтобы не закричать – не от страха, от тошноты.

В подземелье горели масляные лампы. Свет был жёлтым, дрожащим, он выхватывал из тьмы стены, покрытые чёрными потёками. На операционном столе – снова кто-то лежал. Алексия не смотрела на стол. Смотрела в угол, где в кресле, обитом чёрным бархатом, сидел Эрл. Он был бледен, но спокоен. В его боку – там, куда она вчера вонзила бритву – белела аккуратная повязка. Он зашил себя сам. 

– А, проснулась, – он поднял на неё глаза. В них не было ни злобы, ни насмешки. Только то же самое ледяное любопытство. – Проходи, не стесняйся. У нас сегодня особенный гость.

Он кивнул в сторону стола.

Алексия перевела взгляд.

На столе лежала девушка. Лет семнадцати. Русые волосы разметались по мокрому дереву, глаза открыты, но не видят. Губы синие, в уголке рта запеклась пена. Тело – нетронутое, без единого пореза. Её не пытали. Её просто убили. Чисто, аккуратно – как режут цветок, чтобы поставить в вазу.

– Она умерла от страха, – пояснил Эрл, заметив её взгляд. – Очень редкий случай. Я хотел исследовать механизм, но... – он развёл руками, – сломалась раньше, чем я начал. Жаль. У неё были красивые глаза, как у тебя Алексия.

Алексия молчала. Пальцы сжимали край рубашки.

– Но ты не бойся, – он улыбнулся. – Ты не сломаешься. Ты слишком ценна. Иди сюда. – Он похлопал по подлокотнику кресла. – Сядь со мной рядом дорогая. Посмотри, как работает мастер.

Она не двинулась с места.

– Я сказал: иди сюда. – Голос стал жёстче. В нём прорезался тот самый металлический скрежет, который она слышала в саду.

Алексия сделала шаг. Второй. Подошла к креслу, но не села. Остановилась в двух шагах, глядя на него сверху вниз.

– Ты боишься, – сказала она. – Не меня. Себя. Ты знаешь, что рано или поздно они придут. И тогда твои шестерёнки перестанут крутиться.

Эрл медленно поднялся. Он был выше неё, шире в плечах. Его тень накрыла её лицо.

– Ты права, – сказал он. – Боюсь. Только не их. Я боюсь, что умру раньше, чем закончу свой шедевр.

Он протянул руку и коснулся её лица – там, где шов рассекал щёку пополам. Провёл пальцем по чёрной нити. Дёрнул – сильно, до хруста стягиваемой кожи. Алексия не вскрикнула. Только закусила губу.

– Но ты поможешь мне, правда? – прошептал он. – Ты ведь хочешь стать вечной. Как моя мать. Как этот город. Все мы станем вечными – просто по-разному.

Он отпустил её щёку и развернулся к столу.

– Сегодня мы начнём подготовку. Вильгельм принёс новые инструменты. Говорит, они почти безболезненны. – Он засмеялся – тихо, горько, безумно. – Почти.

Алексия стояла, чувствуя, как заколка Лунного Затмения пульсирует в такт её сердцу. Холодный металл нагревался, откликаясь на страх, на ярость, на отчаяние. Она знала: если активировать артефакт сейчас, он выжжет её разум дотла. Но, может быть, этого хватит, чтобы забрать с собой и его.

Она не сделала этого. Пока.

– Я сяду, – сказала она и опустилась в кресло.

Эрл обернулся, удивлённый её покорностью. В его серых глазах мелькнуло что-то вроде уважения. Или голода.

– Умная девочка, – произнёс он и взял со стола скальпель с рукоятью из слоновой кости.

Алексия смотрела, как лезвие касается мёртвой плоти. Как медленно, торжественно открывается грудь той, кто уже ничего не чувствует.

А сама она считала удары своего пульса.

Один. Два. Три.

«Баско, – думала она. – Кесл. Придите. Пожалуйста. Я больше не могу ждать».

Четыре. Пять. Шесть.

Тени на стенах танцевали в такт движениям Эрла.

Алексия закрыла глаза. И в темноте за веками увидела не тьму – а янтарный свет. Такой же, как у того, кто когда-то написал ей письмо на грубом пергаменте. «Ты причинял мне боль. Черед настал – такой же болью отплатил тебе я».

Она открыла глаза.

– Я готова, – сказала она. – Начинай.

Эрл улыбнулся.