Он вошёл в комнату, и воздух стал тяжелее. Люди в тёмных плащах расступились, пропуская его к столу. Их лица скрывали капюшоны, но по тому, как они замерли, чувствовалось – они ждали этого момента. Ждали с той же тупой покорностью, с какой пёс ждёт пинка или подачки.

На столе лежала женщина. Нагая. Руки и ноги пристёгнуты к краям широкими кожаными ремнями. Кожа её была бледной, почти синей – холод склепа пробирал до костей. Она не кричала. Только дышала часто-часто, грудная клетка ходила ходуном, и слёзы текли по вискам в спутанные волосы.

Он подошёл. Немного наклонился, разглядывая её лицо – искаженное ужасом, с мокрыми дорожками на щеках, с дрожащей губой, которую она закусила в попытке не застонать. Её глаза – огромные, серые, с точёными зрачками – метались по потолку, по стенам, по его лицу, но нигде не находили спасения.

– Ты прекрасна, – сказал он тихо, почти нежно. – Мне пора заняться тобой.

Он надел перчатки, тонкие, чёрные – они облегали пальцы, как вторая кожа. Потом медленно, смакуя, провёл рукой от её ключицы вниз – по груди, по животу, до самого лобка. Женщина вздрогнула всем телом, мышцы напряглись под его ладонью, но ремни держали крепко.

На отдельном столе теснились инструменты. Пилы разного калибра, изогнутые скальпели с рукоятями из слоновой кости, стеклянные бутылки с мутной, маслянистой жидкостью – кислота, в которой пузырились крошечные пузырьки, даже не соприкасаясь с воздухом. Щипцы, расширители, иглы. Всё разложено в идеальном порядке, как на хирургическом столе.

– Я думаю, сначала начну с глаз, – задумчиво произнёс он, беря с подноса тонкое долото. – А может, стоит проверить, что у тебя внутри? Любопытно, как устроены такие… красивые.

Он отложил долото– небрежно, словно забыл о нём. Жест был резким, но рука его, когда она скользнула между её ног, оказалась обманчиво медленной. Она успела вдохнуть, готовясь к боли,– и обманулась.

Пальцы вошли прямыми, сухими. Сразу глубоко, до упора. Она не закричала– выдохнула с хрипом, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Но он не стал ждать. Выдернул, сжал ладонь в кулак, костяшки хрустнули, и вошёл снова– грубо, растягивая, ломая сопротивление.

Теперь она закричала. Не женским визгом, а надрывным, низким звуком, который рвётся из самой середины грудной клетки. Тело выгнулось, ремни на запястьях лязгнули о железо кушетки, голова мотнулась назад, и на секунду она перестала дышать. Только билась – мелко, конвульсивно, как рыба, которую бросили на лёд.

А он стоял над ней неподвижно, даже не покачиваясь. Плечи расслаблены, взгляд пустой, сосредоточенный на точке у неё под рёбрами. Он чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг его пальцев, как пульсируют в тщетной попытке вытолкнуть чужеродное тело. Каждый спазм отдавался тупой вибрацией в его запястье.

Он не двигался. Ждал, когда она перестанет биться. Когда слёзы, наконец, побегут по вискам в волосы. Когда её тело обмякнет, признавая поражение.

Только тогда он медленно, очень медленно, разжал кулак внутри неё.

– Интересно, конечно, – сказал он, улыбаясь. Улыбка была спокойной, почти любопытной. Как у ребёнка, разбирающего часы.

Он вынул руку медленно, с влажным щелчком. Посмотрел на них – на блестящую слизь, смешанную с тонкой нитью крови. Смахнул о край стола, небрежно.

– Какие у тебя красивые глаза, они завораживают зеленые прямо как у той которую я любил всю свою жизнь, но она выбрала другого. Сказал он проводя взглядом её лицо. Убрал прядь с лица, погладил.

Взгляд его упал на пилу. 

– Подвесить за ноги, – приказным тоном произнёс он, резко уходя в сторону.

Люди в плащах зашевелились без единого звука. Сильные, грубые руки отстегнули ремни, перехватили женщину за щиколотки. Она закричала – уже не сдерживаясь, дико, захлёбываясь собственным воплем. Её дёргали, переворачивали вверх ногами, закрепляли тросы на крюке в потолке. Сквозь крик слышалось, как хрустят её позвонки под тяжестью собственного тела, повисшего головой вниз.

Кровь прилила к лицу. Щёки налились багровым цветом, глаза заполнились слезами, из носа потекла тонкая струйка, смешиваясь со слюной. Она висела, раскачивалась, и её разбитые, расцарапанные пальцы бессильно сжимали воздух.

Он подошёл с пилой, сделал пару кругов вокруг неё. Затем провёл лезвием по её животу, ногам – не глубоко, только чтобы оставить белые, мгновенно наливающиеся красные линии. Женщина взвизгнула, дёрнулась, и капли крови начали стекать по её телу.

– Не дёргайся, – сказал он ласково. – Иначе я собьюсь, и ты почувствуешь каждую зазубрину по отдельности.

Он расстегнул рубашку, не глядя, просто рванул ткань – пуговицы разлетелись, звякнули о каменный пол. Скинув её показывая своё идеальное тело, но со свежей раной в боку которая оставила та что всегда предавала. Мышцы перекатывались под кожей, хватаясь за пилу еще сильнее.

Он прикурил, сигарета тлела в углу рта. Дым лез в глаза, но он не щурился – только прикусил её крепче, когда подошел к висящему телу. Женщина болталась вверх ногами, лицом к полу, волосы касались красной лужи. Её уже не трясло. Только дыхание – мелкое, частое, с присвистом – и пальцы, которые всё ещё шевелились, скребли каменные плиты, оставляя кровавые полосы. 

Он присел на корточки рядом. Колечко дыма сползло с его губ, расплылось вонью над её лицом.

Тебе нравится то, что я делаю, дорогая? – спросил он мягко. В голосе – никакой угрозы. Только уютная, домашняя нежность.

Она не кричала. Крик кончился и остались только стоны. Глаза её были выжжены ужасом, зрачки дрожали, не фокусируясь. Слезы смешивались с носовой слизью и стекали по впалым щекам. Женщину трясло,

– Умоляю... не надо... – прошептала она, тихо, хрипя.

Он улыбнулся. По-настоящему, тепло.

– Тише, тише, – проговорил он, как успокаивают плачущего ребёнка. – Ты же сама хотела узнать, что после боли. Вот мы почти дошли.

– Умоляю – это были последние её слова.

Он поднялся, не спеша. Полюбовался игрой тусклого света на стали пилы.

– А сейчас, дорогая, я покажу тебе, что любовь мертва. Не бойся. Я сделаю это очень нежно.

Он приставил пилу к её лобку. Вдавил зубья в кожу. Он вогнал пилу глубже. Теперь лезвие скрежетало о позвоночник – остистые отростки позвонков цеплялись за зубья, не давая идти дальше. Он нажал сильнее. Хрустнуло. Позвонок треснул, и пила провалилась внутрь, к спинному мозгу. Женщина дёрнулась так, что крюк на потолке жалобно скрипнул. Из её рта вырвался не крик – сплошной, затяжной всхлип, переходящий в беззвучное открывание рта. Кровь заливала ему пальцы, стекала по древку пилы, капала с локтей, собиралась в лужу над её телом.

Он перехватил пилу, ускорился. Кровь теперь не текла – она хлестала, заливая его с ног до головы, заставляя хлюпать при каждом шаге. Он отодвинулся на полшага, чтобы не стоять в луже, и продолжил пилить, чуть изменив угол, обходя грудину. Ребра трещали одно за другим, как сухие ветки. Осколки костей смешивались с мышечной массой, образуя кашицу, которая летела в стороны при каждом движении пилы.

– Готово, – сказал он, когда лезвие коснулось яремной ямки.

Он вытащил пилу – медленно, чтобы зубья не зацепились за остатки хрящей. Тело, наконец, перестало дёргаться. Оно висело, расколотое надвое, и две половинки туловища разошлись в стороны, обнажая полную картину позвоночник, разрезанный вдоль, спинной мозг, блестящий серым студнем, лёгкие, схлопнувшиеся, как тряпичные мешки, и сердце – оно ещё трепыхалось, слабо, редко, выплёскивая остатки крови в пустоту.

Он отбросил пилу в сторону. Та звякнула о стену, оставляя кровавый след. Аккуратно взяв бьющееся сердце положил на стол.

– Вот оно сердце пропитанное болью, можно начинать, – бросил он, не оборачиваясь.

Люди в плащах переглянулись. Один вышел в коридор.

***

Эрл повернулся к теням, сгустившимся по краям холодного зала. В этой комнате он был не один. Те, кто незримо дергал за нити всего Таэлона и Мосзулфа, собрались во мраке, наблюдая за его работой с ледяным равнодушием.

– Искусство требует идеальной симметрии, – произнес Эрл, растягивая тонкие, бескровные губы в жутковатой полуулыбке.

Из темноты раздался сухой, ритмичный треск – звук ломающихся костей. На свет выступил Верховный дознаватель Кроул, известный как Маэстро Хруста. В его огромных, изуродованных шрамами лапах хрустели суставы чьих-то оторванных пальцев, которые он методично перебирал, как четки.

– Симметрия – это невыносимо скучно, Граф, – прохрипел Кроул. – Настоящая музыка рождается в асимметрии излома. Когда кость выходит наружу, а связки лопаются, словно перетянутые струны лютни, издавая тот самый, неповторимый звук.

– Мальчики, вы слишком шумные и грязные, – прервал его мягкий, вкрадчивый шепот.

Матушка Изольда, Пряха Ядов, плавно выскользнула из-за колонны. В её длинных пальцах порхала тончайшая, едва видимая нить, сочащаяся фосфоресцирующим зеленым ядом. Одно прикосновение этой нити заставляло кровь вскипать, а внутренности – гнить заживо.

– Зачем столько криков и грязи на полу, если одна капля экстракта белладонны и слез вдовы сделает всё намного тише и изящнее? Отрава дарит им самую сладкую агонию.

Тяжелые, железные шаги сотрясли каменный пол, заглушая слова Изольды. В тусклый свет алхимических ламп шагнул Генерал Ротгар. Нижняя часть его лица представляла собой массивный стальной капкан – Железную Пасть, навсегда заменившую ему сгнившую челюсть. При каждом его слове металл скрежетал, высекая искры.

– Яды и скальпели – игрушки для трусов! – прорычал Ротгар, и этот звук заставил пламя свечей дрогнуть. – Мне нужны покорные солдаты, не знающие боли. Мертвое мясо, которое будет рвать врагов зубами, даже когда у него отрубят обе руки. Война – вот истинный инструмент перекройки мира.

В дальнем углу, не поднимая головы, застыл Валериан – Святой Палач. Он медленно перебирал страницы заляпанного кровью древнего молитвенника, сжимая в руке освященный нож.

– Вы все погрязли в плотских утехах и гордыне, забыв о высшей цели, – его голос звучал певуче, источая фанатичный, слепой экстаз. – Каждая рана, которую мы наносим, – это священное очищение. Их крики – это молитвы, которые они возносят нам, своим истинным богам. Я готов даровать спасение через страдание каждому грешнику в этом проклятом мире.

Эрл Фон Дреневальф лишь усмехнулся, глядя на своих коллег. Но затем его холодный взгляд остановился на последней фигуре, склонившейся над стеклянными колбами с бурлящей черной слизью у самого края операционного стола.

– А что скажешь ты, Вильгельм? – спросил Эрл.

Архитектор плоти Вильгельм медленно оторвался от своих реагентов. Именно он был создателем той самой чумы в Котелке, которая выкосила всю деревню, уничтожая целые семьи. Его глаза, скрытые за толстыми линзами защитных очков, блестели безумным гением человека, способного перекраивать саму жизнь.

– Я скажу, что мои творения эволюционируют, – ответил Вильгельм, ласково поглаживая кусок пульсирующей мертвой плоти на столе. – В Котелке был лишь эксперимент. Проба пера. Чума показала, как легко сломать их волю. Но один из них выжил. Тот самый кот, Кесл. Он и его ручной воин с янтарными глазами теперь бродят по нашему миру, наивно полагая, что могут перерезать нити, за которые мы дергаем.

– Пусть играют, – Эрл провел окровавленным пальцем по глади зеркала, вмурованного в стену. Поверхность стекла тут же пошла пульсирующими черными трещинами, отражая истинную, гниющую суть реальности. – Моя сломанная куколка Алексия уже ведет их прямо в нашу пасть. Таэлон захлебнется в крови, и когда наш спектакль закончится, от их жизней и имен не останется даже пустоты.

Шестеро кукловодов переглянулись во мраке подземелья. В их безмолвии зрел окончательный приговор целому миру.

Тишину подземелья разорвал тяжелый, влажный звук – кусок плоти соскользнул с операционного стола и шлепнулся на каменный пол. Никто из шестерых даже не посмотрел вниз. Их внимание было приковано к зеркалу, поверхность которого теперь мерцала болезненным, багровым светом. В его глубине, искаженные магией, двигались две маленькие фигурки суровый воин с янтарными глазами и его юркий, хвостатый спутник.

– Они продвигаются слишком быстро, – проскрежетал Генерал Ротгар. Железная челюсть лязгнула, высекая сноп искр, на миг осветивших его изуродованное лицо. – Мои легионеры застоялись. Позволь мне спустить на них мертвых псов войны. Я превращу их кости в пыль, а плоть пущу на корм стервятникам!

– Опять эта первобытная грубость, Ротгар, – жеманно вздохнула Матушка Изольда, наматывая на палец светящуюся ядовитую нить. – Зачем тратить силы целого легиона на двух жалких блох? Мои «дочери» уже сплели саван из черной белладонны и трупной вытяжки. Стоит им только вдохнуть этот туман, и они сами вырежут себе сердца, умоляя об избавлении.

– Никаких ядов, Изольда, – вмешался Валериан. Святой Палач захлопнул свой заляпанный кровью молитвенник с таким звуком, будто опустил лезвие гильотины. Его глаза фанатично заблестели. – Смерть от яда слишком тиха, в ней нет покаяния. Они должны кричать. Их плоть должна познать очищающий огонь Инквизиции. Я должен лично снять с них греховную оболочку, лоскут за лоскутом, чтобы услышать их предсмертную исповедь.

Верховный дознаватель Кроул только низко, булькающе рассмеялся, хрустя очередным оторванным суставом в своей огромной ладони.

– Вы все забываете о главном они идут к нам не просто так. У них есть цель. А значит, у них есть надежда. А нет ничего слаще, – прохрипел Маэстро Хруста, – чем ломать кости тем, кто еще верит в спасение. Звук их отчаяния... это лучшая симфония.

Эрл Фон Дреневальф, до этого с ледяным спокойствием наблюдавший за спором, медленно поднял руку, призывая к тишине. 

– Вы слишком нетерпеливы, друзья мои, – голос Графа прозвучал тихо, но в этой тишине было столько скрытой власти, что даже Ротгар стиснул свою железную пасть. – Смерть Баско и этого блохастого мурха Кесла – лишь малая часть Великого Замысла. Если мы убьем их сейчас, наш спектакль потеряет всякий смысл.

Он повернулся к Архитектору плоти.

– Вильгельм. Что скажешь ты? Твои... новые питомцы готовы?

Вильгельм поправил толстые линзы очков, за которыми блеснул маниакальный восторг.

– Мои творения всегда готовы, Граф, – прошептал Архитектор, поглаживая пульсирующий кусок мертвой плоти. – Слизь Стеноползов, кровь мавок и сухожилия тех «очищенных» бедняг, что пожертвовали собой на наших алтарях... Я создал нечто абсолютно совершенное. Химеру, которая питается страхом. Ей не нужно убивать их сразу. Она будет гнать их. Выматывать. Сводить с ума в лесных чащах.

– Идеально, – Эрл тонко улыбнулся и снова обратил взгляд к зеркалу. – Пусть Баско думает, что он охотник. Пусть Кот верит в свою неуловимость и держится за свой лук. Мы будем направлять каждый их шаг. Они придут прямо в Усадьбу Скрофы, думая, что несут возмездие. Но найдут там лишь свое величайшее отчаяние.

Дреневальф подошел вплотную к мерцающему стеклу. В темном отражении, за спинами Баско и Кесла, продирающихся сквозь топи, уже сгущалась неестественная, живая тень.

– А тем временем, – Эрл провел окровавленным пальцем по зеркальной глади, и по ней пошли багровые круги, искажающие изображение, – мы продолжим нашу игру с Алексией. Асти хорошо выполняет свою работу, ломая её реальность. Ее расколотый разум станет тем самым ключом, который окончательно отопрет врата для нашей настоящей паствы.

Шестеро кукловодов застыли в полумраке, наблюдая за двумя ничего не подозревающими фигурками. В подземелье снова повисла тишина, нарушаемая лишь мерным, методичным хрустом – это Кроул перемалывал в своих ладонях последние остатки чьей-то человечности.