Джон был упрям. Он знал это, и теперь эту черту характера, должна была познать и Ис. Он хотел стать ей другом и он им станет.

Дружба между бастардом лорда и крестьянской девчонкой, способной согнуть подкову взглядом, рождалась не в теплых объятиях. Она ковалась в том же горне, что и мечи Винтерфела - из взаимного раздражения, выбитых зубов и абсолютного отсутствия пиетета. Джону это до безумия нравилось, в глубине души Исии тоже (хотя она до сих пор болела, стоило лишь зациклиться на прошлом), хотя она и была в легком ужасе, не от самого такого мезальянса, ей было плевать крестьянин ли перед ней или лорд, прошлый мир не вытравишь из себя, как ни старайся. Её потряхивало каждый раз, когда она преставала смотреть на Джона как на мальчишку, и видела перед собой того, кем он может стать. Каждый держал свои мысли при себе. Никто не говорил об этом вслух.

Второй раз Джон пришел в кузню через три дня. Он привел с собой Робба, точнее наследник сам увязался за братом. Он хотел взглянуть на дылду и посмеяться над Исией, рассказав ей какую-нибудь скабрезную шутку про ее рост, но смех застрял у него в горле, когда Исия, не отрываясь от заточки лезвия, бросила:

- Если твой брат еще раз назовет меня «дылдой», я засуну ему в задницу кочергу и прокручу ее там. Меня казнят, а ему ходить с этим позором всю жизнь.

Робб побледнел и больше никогда не появлялся на пороге дядиной мастерской без крайней нужды. Он мог бы пожаловаться на неё отцу, но сам понимал, как это будет выглядеть со стороны.

Джон остался. Сначала он просто сидел на перевернутой бочке, наблюдая. Ему было невыносимо любопытно, почему она двигается так плавно для своих габаритов. Почему уголь не оставляет на ее лице копоти, а искры лишь тают, касаясь кожи.

Третий визит закончился почти трагедией. Джон попытался помочь - взялся за рукоять тяжелого молота-дубинки, пока Исия удерживала заготовку.

- Давай, Сноу! - крикнула она сквозь звон металла. - Бей, когда скажу!

Она кивнула. Джон занес молот и ударил. Вернее, попытался. Молот весил фунтов сорок, и инерция потащила тощего мальчишку вперед. Удар вышел смазанным, слабым, плашмя.

Исия зарычала. Не от боли - от разочарования. Заготовка пошла винтом.

- Ты мне блядь, всю полосу запорол, бастард! - рявкнула она, отталкивая Джона плечом. Тот отлетел на пару шагов, врезавшись спиной в корыто со снегом. - У тебя руки как у дохлой курицы! Как ты вообще свой член держишь, чтоб не отвалился?!

Джон вскочил, сжимая кулаки. Лицо пошло красными пятнами.

- Следи за языком, девка! Я тебе сейчас…

- Что? - Исия уперла руки в бока, нависая над ним. От нее пахло озоном и силой. - Заплачешь? Побежишь папочке жаловаться, что большая страшная крестьянка обидела твою дворянскую честь? Да иди ты нахуй с дороги, Сноу. Разуй глаза: если бы я хотела тебя убить, ты бы уже остывал вон в той куче шлака. А теперь бери совок и сгребай угли, раз уж приперся. Хоть какая-то польза будет.

К удивлению самого Джона, он взял совок. Не потому, что испугался, а потому что злость внезапно сменилась азартом. Никто во всем Винтерфеле - ни братья, ни отец, ни даже Теон Грейджой - не смел говорить с ним в таком тоне. Все ходили на цыпочках вокруг статуса «сына Эддарда Старка». А эта… это чудовище смеялось ему в лицо. Это было… освежающе. И потом, ведь он сам хотел с ней подружится?

С того дня подкалывать друг друга стало их главным развлечением.

Они выработали свой язык - грубый, лишенный всякого благородства, режущий слух любому проходящему мимо благородному или ученому мужу.

Когда Джон приходил после уроков боя на деревянных мечах, весь в синяках, Исия цедила, не поднимая глаз от наковальни:

- Опять северный ветер жевал твою задницу? Выглядишь так, будто тебя долго имели северные боги против твоей воли. Может, попросить отца подарить тебе щит побольше? Или хотя бы жира?

Джон фыркал, садясь на чурбан.

- Заткнись, оглобля. По крайней мере, меня пытаются научить сражаться, а не только мешки ворочать. Твой потолок - каторжник в рудниках Ночного Дозора. Будешь там гномам кирки подавать.

- Кирку я могу вбить в камень вместе с рукой, придурок, - парировала она, вытирая лоб предплечьем. - Меня поставят командовать ими. А тебя сделают тренировочным столбом для одичалых. Знаешь, зачем им нужен будет тупой мальчишка с гербом Старков на груди? Чтобы тренироваться метать топоры. Промахнулся - ну, бывает, мишень сама виновата.

Их словесные дуэли всегда заканчивались тем, что один из них швырялся чем-то тяжелым. Джон однажды пульнул в нее комком промасленной ветоши. Исия ответила раскаленным до вишневого цвета обрезком стали размером с ладонь. Обрезок воткнулся в стену прямо в дюйме от головы Джона.

- Аккуратнее надо быть, Сноу, - невозмутимо сказала она, возвращаясь к мехам, хотя внутри неё все поледенело от ужаса. - У меня рука тяжелая. Случайно дернусь - и твои мозги придется соскребать с этой самой стены. А они тебе нужны, хоть их и немного.

Джон подобрал обрезок, едва не обжег пальцы о вишневый металл и швырнул его обратно. Исия даже не дернулась, лишь слегка повела плечом, и стальной прямоугольник, отскочив от грубой ткани ее рубахи, со звоном упал в корыто с водой, окатив пол брызгами.

- Я смотрю, ты совсем ослепла от жара, - процедил он, отряхивая руки. - Или мозги уже потекли в сапоги. Тебе Старки, по-твоему, дворняжки с псарни, чтобы в них железом кидаться?

- Дворняжки обычно знают, когда стоит поджать хвост, - Исия вытерла лицо грязным предплечьем, оставляя на лбу широкую черную полосу сажи. - А ты, Сноу, приходишь сюда только для того, чтобы вонять своим благородным недовольством и путаться под клещами. Если тебе скучно, иди оближи герб на груди Теона, он это любит. Или помоги делом, раз уж штаны здесь просиживаешь.

Джон сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Он шагнул к наковальне, выхватил из углей щипцы и, не дожидаясь команды, вцепился в раскаленный край заготовки, которую Исия собиралась перевернуть.

- Давай, - бросил он, не глядя на нее. - Бей.

Исия хмыкнула, но молот подняла. Она видела, как дрожат его руки от напряжения, как побелели костяшки. Мальчишка был упрям, этого у него не отнять.

- Когда берешь в руки молот, Бей, а не гладь его, Сноу! - рявкнула она, когда он снова ударил плашмя. – Если не ударить достаточно сильно, вся структура собьется. Это тебе не девку по углам тискать, тут хребет нужен!

- Да пошла ты! - взвыл Джон, чувствуя, как немеет плечо. - Я держу, как могу!

- Ты держишь кусок железа, который весит как половина тебя! - Она перехватила молот одной рукой, перехватила его замах и, используя инерцию, ударила сама, жестко, но точно, направляя силу в то место, где щипцы Джона удерживали сталь. - А должен держать удар! Давай, разевай рот шире, сейчас искры будут!

Она ударила. Искры веером брызнули прямо в лицо Джону. Он зажмурился, зашипел от боли, но клещи не выпустил. Наоборот, вцепился в них еще крепче, упрямо мотнув головой.

В этот момент металл поддался. Слиток лег на рог наковальни ровно, с правильным, глубоким звоном.

Наступила тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием мальчишки и шипением пота, падающего на угли. Исия опустила молот. Она смотрела на профиль Джона - закопченный, мокрый, с упрямо вздернутым подбородком. Он тяжело дышал, но не жаловался.

Впервые за все время она не почувствовала привычного раздражения от его присутствия. Только мягкий интерес.

- Ладно, хуй с тобой … - буркнула она и сплюнула слюну, отворачиваясь к горну за новой полосой. - Не совсем дохлая курица. Тушка средней паршивости.

Джон фыркнул, выпуская щипцы и тряся онемевшей рукой.

- А ты, оглобля, могла бы и предупредить, что искры будут. У меня теперь ресниц нет.

- Ресницы - это излишество, Сноу. Как и твои манеры. Пригодится, когда встретишь одичалых, они любят жрать глаза чистеньких лордов, а без ресниц им будет сподручнее.

Она кивнула на полосу, которую он держал.

- Нагрелась. Держи ровнее. И локоть не задирай, вывихнешь. Мне потом твоему отцу объяснять, почему недонаследник Винтерфела машет левой рукой как баба веником?

- Я не недонаследник, - глухо отозвался Джон, перехватывая щипцы поудобнее.

- Это ты так думаешь, - Исия крутанула в руках тяжелый молот, разминая запястье. - Иначе с чего бы тебе так отчаянно пытаться что-то доказать? Лезешь к горну, где тебе оторвут пальцы, лезешь в лес, где тебя жрут волки. Прям как щенок, который кусает медведя за пятку.

- Заткнись и бей, чудовище, - огрызнулся он, но в голосе не было настоящей злобы.

Исия занесла молот. В полумраке кузни, озаренная только всполохами горна, она казалась древним идолом - огромной, пугающей, но странно правильной.

- Локоть, Сноу, - бросила она через плечо. - И не вздумай мне тут упасть в обморок от натуги. Твоя бледная северная рожа плохо смотрится на полу в грязи. Неэстетично.

- Да пошла ты, - повторил Джон, но на этот раз в его ухмылке не было вызова. Было что-то похожее на признание. Он уперся ногами в земляной пол, вдавливая сапоги в опилки, и сжал клещи так, что дерево рукояти затрещало.

Молот пошел вниз. «Баммм!» - гулко отозвалось в каменных стенах. Звук вышел чистым.

Исия краем глаза поймала его взгляд. Джон смотрел не на металл и не на ее руки. Он смотрел на то, как она стоит - вросшая в землю, монолитная, принимающая на свои кости чудовищную отдачу удара, который расплющил бы обычного человека. В его глазах больше не было страха, который она видела в день с поваленной сосной, и не было испуга людей, что окружали её.

Там было понимание. Опасное, мальчишеское, но абсолютно трезвое: перед ним стоит не просто крестьянская девка с дурным характером. Перед ним стоит существо, которое в этом мире быть не должно. И ему, Джону Сноу, бастарду, который вечно цепляется за краешек чужого стола, почему-то разрешили стоять рядом и держать клещи.

- Локоть ниже, я сказала, - рыкнула Исия, не сбивая ритм. - Ты сейчас спину сломаешь, герой. Работай поясницей. Представь, что бьешь не по железу, а по зубам того придурка, который вчера назвал тебя изнеженной бабой.

Джон глухо рассмеялся, перенося вес.

- Это был твой кузен.

- Тем более. Бей за двоих. Совсем мелкие охуели. – припоминая самой себе тот случай с волосами.

Удар. Еще один. Стук металла о металл слился в единый, тяжелый ритм. Они больше не огрызались. В этом не было нужды. Слова закончились там, где началось это тяжелое, жаркое, пахнущее гарью и мужским потом молчание. В нем было больше уважения, чем во всех поклонах, которые когда-либо отвешивали Джону вышколенные оруженосцы.