Алеха Юшаева 

Я уже повернул ключ, но странное чувство, возникшее у меня, когда я поднимался по лестнице, так и не исчезло. Будто забыл какую-то важную, весьма важную, даже жизненно необходимую, вещь. Мало того забыл её, забыл, где забыл, и забыл, что именно забыл. Глядя на серую краску металлической двери, я стоял и усиленно вспоминал, что же такого выбросила моя память.

Телефон – в кармане, я помню, как доставал его в метро. Ключи – в руке, я не могу забыть то, что вижу и чувствую. Наушники, скрутившиеся, воткнуты в уши. Учебники – в рюкзаке, я обычно вкладываю в них тетради, чтобы играть с жизнью по-крупному. Даже вечная ручка, которой я пишу изо дня в день, лежит в пенале, в особом месте, в закрытом на замок карманчике. Ничего из этого я забыть не мог. Может, какое-то дело? Отправить письмо дедушке на деревню с приветом и пожеланием здоровья? Подать мелочь женщине, укутанной в потрепанную куртку, держащей маленький кулек, похожий на ребенка? Полить цветы, спрятавшиеся в угол подоконника и свернувшие свои листья в страхе от моих «лечений»? Заправить постель? Выключить утюг?

Ещё несколько секунд я продолжаю стоять на том же самом месте, но понимаю, что это выглядит глупо и может напугать слабую сердцем соседку. Дергаю наконец ручку, дверь ворчливо скрепит, будто хочет прочитать мне нотацию о правилах поведения с ней. В коридоре тихо. Под ногами шуршит черный ковер, утонувший в грязи, приветствующий надписью «Welcome». Справа молчаливо стоит шкаф с пальто и шапками, рядом с ним рядами покоятся туфли, кроссовки, тапочки на все случаи жизни. Чуть дальше блестит овальное зеркало, отражающее свет из гостиной. В комнате, кажется, никого нет.

Мне нравится это ощущение холода, ползущего по моей коже. На дворе пусть и осень, но отопление давно включили, в квартире должно быть тепло. Да и я не считаю себя мерзлявым. Медленно снимаю ботинки, наступая поочередно на пятки, ледяными пальцами в носках встаю на линолеум. Мне не хочется идти в гостиную, мне страшно пройти через невысокий порог. Я не назвал бы себя трусом, бегущим с поля, когда увидел приближение своего конца. Я не сказал бы, что я чересчур эмоционален, но что-то тормозило меня и не давало сделать пару шагов через арку двери. Заглянув в зеркало, я оглядел гостиную: двигался из стороны в сторону и просмотрел почти всю комнату. Уличный неяркий свет безмятежно лился на шторы, но не проникал вглубь. Бежевые обои, казалось, почернели и облезли. Кремовый диван у стены погрузился в вечный темный сон. Стол и пара стульев угрюмо смотрели друг на друга и упорно хранили молчание в знак неизвестной обиды.

Вечернее метро похоже на ад. Люди, жмущиеся друг к другу, неприятно кривящие рты и хмурящие брови, стоят везде, сидят везде, прижимаются к дверям везде. Между ними – лишь пару глотков свежего воздуха и секундные проблески станционных ламп. На их плоские, стянутые лица изредка падает оранжевый свет и отправляет их, в строгих костюмах, в длинных пальто, в кротких юбках, в разношенных ботинках, в солнечную страну. Двери время от времени выпускают толпы бездумных теней с опущенными плечами и запускают новых, свежих, готовых к увеселительной поездке, толчкам, ужиманиям, бессловесным возмущениям, оттоптанным ногам, протискиваниям. А в голове сидит черный водитель, натягивающий фирменную фуражку, не глядя нажимающий кнопки, смотрящий на едва видимую полоску рельс.

Справа маячит страница известной книги. Когда-то мужчина с длинной бородой и мешковатыми штанами написал и дважды переписал от руки четырехсотстраничный роман. Теперь его можно было загнать в машину и получить через минуту, теплым, на чистейшей бумаге, с ровными строчками и верно расставленными запятыми. Девушка не отрываясь читает, наблюдая за развитием отношений людей, которых никогда не существовало. Её черные глаза обратились ко мне и тут же исчезли в подземной темноте. Она слабо улыбнулась. Спрашиваю: нравится ли ей читать в помещении без света. Тихо смеется, считая меня легкомысленным. Голосом, что утонченный поэт назвал бы бархатным, отвечает, что берет книгу лишь бы прочитать пару строчек. День без новопрочитанного слова – ничто.

Зверские пасти разверзаются и выпускают очередную пачку мучеников. Мы, бывшие среди них, выходим на платформу и радостно смотрим друг на друга. Вижу в глазах нежелание идти домой или в пункт, куда пролегает её путь. Приглашаю прогуляться.

Сверху дует холодный ветер, нагло залезающий за воротник. По резанному асфальту топают широкие и крохотные ноги, шлепают мчащиеся, шаркают медлительные. Над ними зажигаются фонари, что бесцеремонно стремятся заместить солнце. Их накрывает сине-черное покрывало ночи, и серебряные звезды лукаво подмигивают оттуда. Анна, зажимая книгу локтем, шла рядом и мечтательно разглядывала пейзажи города, что она видит каждый день. Но сейчас ей кажется: он стал прекраснее, ярче, привлекательнее своими старыми вырезанными столбами, изящнее новыми статуями и бюстами известных творцов. Наши плечи мягко соприкоснулись, тронулись руки тыльными сторонами, и глаза встретились.

Внезапный дождь застиг нас посреди бульвара. Сняв куртку, я накрыл ею намокающе темную девушку. Вежливо предложил зайти ко мне в гости и переждать. Минутное сомнение растворилось, когда мимо пробежали несколько подростков, визжащих и брызгающих.

По беспомощно раскрывшимся губам пробежал ветер. Холодный, он сталкивался с теплым дыханием и оставлял легкий, словно утренняя роса, след. Кажется, приходит осень.

Я свернула во двор с крашеными качелями и деревянной каруселью. Не осталось ничего, кроме пары гектаров дорогих сердцу мест, тонны мучительных воспоминаний и ветра. Назавтра выглянет солнце, и я уже забуду всё, о чем мне думалось сейчас, о чем болело в груди, о чем плакало на щеках. Заунывный скрип качели на цепях навечно останется сладостным звуком для меня: здесь мы проводили своё детство, здесь мы впервые взялись за руки, здесь мы впервые поругались. Тонкие веточки сосудов пульсировали бегущей кровью, внезапно вспомнившей о чудесных мгновениях. Случайное прикосновение пальцев, блеск интереса в глазах, глубокое желание неизвестного. Мы никогда не говорили о чувствах вслух, только шепотом, только движением, только взглядом. А теперь остался лишь одинокий скрип качели.

Присев на скамью, я подняла голову и увидела высокое дерево, раскинувшее длинные зеленые ветки. Когда на небе нет ни облачка, когда солнце безвозмездно льет свои дары на землю, мир расцветает и полнится красками, мечтами, радостью. И мы, дети поднебесного царства, беззаботные, глупые, расцветаем миру в ответ. Мы держимся за руки, трепетно сохраняя тепло друг друга, улыбаемся, возрождая улыбку на лице дорого человека, перелистываем страницу за страницей наших жизней. Счастье прекрасных моментов так ослепляет нас, как солнце мучит бедного глядящего на него прямо. Забывая все ощущения, бьющиеся под кожей, мы отворачиваемся и больше никогда не возвращаемся назад.

Человек может мучить себя, человек может осчастливить себя. Всё в его руках. К сожалению, он не может повелевать другим человеком и его чувствами. Так я не могла удержать его, уходящего через деревянный крашеный порог. Дверь захлопнулась, и я словно лишилась себя. Солнце потухло. Лишь холодный ветер, блуждающий по раскрытым от слабости и боли губам, остался со мной. Он любит ласково обнимать меня, заставляя дрожать плечами, окунать в далекие времена, являя на свет слезы, вести вдоль людных улиц, чтобы я искала и искала любимые глаза. Сбиваясь с пути, я сажусь во дворе, как назло, в том самом и единственном, и мучусь, и мечусь, и маюсь.

Я могла бы позвонить, набрав всего девять цифр, послушать долгие красноречивые гудки и бросить телефон в стену. Я могла бы прийти к нему, проторчав на улице несколько часов, услышать, что он давно уже здесь не живет, и вернуться с более развороченной душой. Я могла бы узнать у знакомых, как его здоровье, счастлив ли он, услышать положительные ответы и повеситься на старой советской люстре под звоны прозрачных сосулек. Каждый раз мне не хватает какой-то доли сил, пинка под зад или головокружительного поцелуя, одного из таких, которые он всегда оставлял на прощанье. Каждый раз я лишь остаюсь на своем месте, покусывая край телефонной трубки, пусто глядя вперед и вспоминая, вспоминая. Вспоминая наши дни, я радуюсь и медленно уничтожаю себя, будто ни для чего другого я не создана. Засыпаю под тяжелым пеплом, которым посыпала голову, и просыпаюсь разбитой, опустошенной, никчемной.