Я уже повернул ключ, но странное чувство, возникшее у меня, когда я поднимался по лестнице, так и не исчезло. Будто забыл какую-то важную, весьма важную, даже жизненно необходимую, вещь. Мало того забыл её, забыл, где забыл, и забыл, что именно забыл. Глядя на серую краску металлической двери, я стоял и усиленно вспоминал, что же такого выбросила моя память.

Телефон – в кармане, я помню, как доставал его в метро. Ключи – в руке, я не могу забыть то, что вижу и чувствую. Наушники, скрутившиеся, воткнуты в уши. Учебники – в рюкзаке, я обычно вкладываю в них тетради, чтобы играть с жизнью по-крупному. Даже вечная ручка, которой я пишу изо дня в день, лежит в пенале, в особом месте, в закрытом на замок карманчике. Ничего из этого я забыть не мог. Может, какое-то дело? Отправить письмо дедушке на деревню с приветом и пожеланием здоровья? Подать мелочь женщине, укутанной в потрепанную куртку, держащей маленький кулек, похожий на ребенка? Полить цветы, спрятавшиеся в угол подоконника и свернувшие свои листья в страхе от моих «лечений»? Заправить постель? Выключить утюг?

Ещё несколько секунд я продолжаю стоять на том же самом месте, но понимаю, что это выглядит глупо и может напугать слабую сердцем соседку. Дергаю наконец ручку, дверь ворчливо скрепит, будто хочет прочитать мне нотацию о правилах поведения с ней. В коридоре тихо. Под ногами шуршит черный ковер, утонувший в грязи, приветствующий надписью «Welcome». Справа молчаливо стоит шкаф с пальто и шапками, рядом с ним рядами покоятся туфли, кроссовки, тапочки на все случаи жизни. Чуть дальше блестит овальное зеркало, отражающее свет из гостиной. В комнате, кажется, никого нет.

Мне нравится это ощущение холода, ползущего по моей коже. На дворе пусть и осень, но отопление давно включили, в квартире должно быть тепло. Да и я не считаю себя мерзлявым. Медленно снимаю ботинки, наступая поочередно на пятки, ледяными пальцами в носках встаю на линолеум. Мне не хочется идти в гостиную, мне страшно пройти через невысокий порог. Я не назвал бы себя трусом, бегущим с поля, когда увидел приближение своего конца. Я не сказал бы, что я чересчур эмоционален, но что-то тормозило меня и не давало сделать пару шагов через арку двери. Заглянув в зеркало, я оглядел гостиную: двигался из стороны в сторону и просмотрел почти всю комнату. Уличный неяркий свет безмятежно лился на шторы, но не проникал вглубь. Бежевые обои, казалось, почернели и облезли. Кремовый диван у стены погрузился в вечный темный сон. Стол и пара стульев угрюмо смотрели друг на друга и упорно хранили молчание в знак неизвестной обиды.

Я оперся о стену, слегка задев зеркало плечом, и сел на пол. Почему-то я давно думал об этом, давно, пожалуй, знал об этом, но совершенно не хотел признаться себе в этом, чтобы не разрушить карточный домик, так старательно возводимый мною. Я упоённо любовался красотой тонких стен, положенных друг на друга, узорами разнообразных карт, их глубокими цветами и мечтательно выдумывал, где же возвести башню, а где же – загон. Теперь, когда холодный юго-северный ветер, решив испытать меня, дунул сильнее обычного, я увидел жалкие крашенные картонки на полу, и всё, чего мне хочется, — это сжечь их.

Она ушла. Она безмолвно ушла, оставив на комоде ключи от квартиры и пунцовый след от губ на краю зеркала. Она бросила меня, не стараясь объясниться, не желая извиниться, не думая о моих чувствах и переживаниях. Она ушла. И наверняка хлопнула дверью.

Пустая квартира – для меня одного. Зачем мне всё это? В спальне до сих пор витает запах её духов и шампуня. На подушке лежат одинокие длинные волоски, естественно упавшие, покинутые, терзающие мою больную память. Туалетный столик обеднел: нет больше склянок с пахучими жидкостями, нет больше банок с красками, которые она наносила каждый день, нет больше звенящих от малейшего движения подвесок королевы, нет больше нашей общей фотографии в деревянной рамочке. Рамка покоится на телевизионной подставке – она цела и невредима. На коричневом ковре в разных частях комнаты лежат части фотографии: я – у окна, она – у кровати. Я всё ещё улыбаюсь, как больной придурок, опьяненный своим великолепным замком из песка, а она пока что смотрит в сторону, но там, кроме пустоты, ворсинок ковра, ничего нет. Незачем склеивать кусочки, если они не сходятся друг с другом, и незачем мотать три слоя скотча, если он просто отсохнет от нашей холодности.

Она ушла, чтобы проучить меня, чтобы показать мне, что она сильная, независимая, свободная, ничуть не привязанная ко мне. Она хлопнула дверью, чтобы доказать мне ничтожность меня. Она ушла к тому, кто будто бы любит её, любит сильнее меня. Бросила меня, как старую, затасканную игрушку с оторванным ухом, с выбившимся пухом из-под хвоста.

Громадная червоточина зияет в моей груди. Она бы кровоточила, если бы я решился.

Последний холодный поцелуй, оставленный на овальном зеркале, мириады раз отпечатывающем её прекрасный облик, бледнеет и едва растворяется на поверхности. Она знала, как подразнить меня, знала, как нажать на больное, ударить сильнее. Чтобы я распластался в коридоре, бездумно глазел в потолок и винил во всем себя. Чтобы я остался в пустой одинокой квартире, которая теперь мне совсем безразлична, совсем осточертела, совсем ненавистна. Чтобы я снял наконец эти глупые розовые очки и увидел гнусную жесткую правду.

Ноутбук не соврет. Он с великой услужливостью показывает мне, что она общалась с ним. Просматривала его фотографии, следила за его друзьями и родными – пыталась лучше узнать, писала ему сообщения со смайликами, отправляла последние новости нашей личной жизни. Она спускала ему всю подноготную, жалостливо плакалась и безрассудно доверялась. Она слушала и принимала за чистую монету каждое его слово. Она ушла к нему. К моему другу.

Бешеных собак убивают как можно быстрее, как можно безболезненнее.

Неделя в пустой квартире дает о себе знать. Всюду – она, везде – то, что жестоко напоминает мне о ней и времени, проведенном с ней. Голодные поцелуи на широкой кровати – я больше не сплю на ней, страстные ласки в круглой ванной – я никогда не залезу в неё снова, вкусные завтраки на кухне и измазанные в креме носы – я ни за что не буду касаться её кружки и вилки, совместные безбашенные игры на компьютере – я уже никогда не открою их. Все долгие дни и ночи провожу в коридоре, между гостиной и кухней. Кажется, здесь мне ничего не шепчет о ней. Кажется, здесь я могу забыться и немного даже поспать. Глаза всё равно бегают по памятным местам, равнодушная память, стараясь позабавить меня, толкает одно за одним воспоминания, больное сердце плачет и стонет, порванное стертыми когтями души. Я не могу, не могу больше.

Она ушла. Она ушла и больше не вернется. Она ушла к нему, который был мне другом, помощником в жизни и советчиком в трудных случаях. Она ушла к тому, кто продолжал улыбаться мне в лицо, совершая преступление за спиной. Он молчал, она молчала, а я ничего не знал. Я был последним, кто узнал обо всем. Я был глупцом. Я был слепым идиотом.

Бешеных собак нужно убивать, чтобы они не заражали здоровых.

Глядя с надеждой и спокойствием на черный корпус пистолета, я говорю себе, что больше никогда не допущу такой ужасной ошибки. Надеваю потрепанные кроссовки, хлопаю дверью, еду в метро, чувствуя огонь металла, бегу сквозь дворы и, выдыхая, звоню в до слез знакомую дверь. Большие испуганные глаза смотрят на меня, искореженный рот пытается выдавить внятные слова, объяснить всё, но мне уже не нужны его оправдания, слабые руки хотят защититься, трясущиеся ноги шлепают назад. Мне уже неважно; в груди – развернута пустота, в голове – лютая стужа, в руках – твердая сталь. Я поднимаю пистолет и, заметив фотографию с их счастливыми лицами, спускаю курок.

Бешеных собак стоит убивать для собственного здоровья.