Лес встретил Рагнара тишиной, которая, впрочем, не была абсолютной. Под ногами пружинила трава, кое-где хрустели сухие ветки, и Рагнар ступал так, чтобы не ломать их — не потому, что боялся, а потому, что не хотел выдать себя врагу раньше времени, если тот и вправду был где-то рядом.

То и дело до слуха Рагнара доносилось пение птиц и звуки, издаваемые иными животными, но они интересовали его лишь постфактум — как фон, и подтверждение того, что лес всё ещё живёт своей жизнью. Сейчас у него была цель: найти охотника Хартена и ту тварь, что могла угрожать деревне. А не изучение местных видов как животных так и растений.

Иногда ему приходилось делать небольшие круги. Следам, оставленным здесь, был не один день, а охотник, судя по всему, действительно умел скрываться: ступал по камням, переходил по корням, уходил в траву там, где ветер быстро стирал отпечатки. Тварь же… тварь оставляла следы иначе.

Рагнар всё ещё не мог до конца понять, каким образом она передвигается так тихо и как скрывает своё присутствие. Судя по отдельным отпечаткам — рост у неё был немалый, а вес ощутимый: там, где земля была мягче, след уходил глубоко, словно вдавленный кулаком в тесто. И всё же местами она будто бы исчезала, пропадала на десятки шагов, оставляя после себя лишь обрывки рисунка — как если бы не ходила, а перепрыгивала, цеплялась, скользила по стволам.

Он остановился у полусгнившего пня и опустил взгляд.

Здесь, среди обычной лесной грязи и опавших иголок, виднелись два вида отметин: человеческие — смазанные, но различимые, и иные, не похожие ни на лапу волка, ни на копыто. Три глубокие борозды рядом и ещё одна — чуть в стороне, будто существо то ли споткнулось, то ли опиралось на землю иначе.

Рагнар медленно выпрямился.

Его внутренняя память уже складывала картину. Охотник шёл вперёд уверенно, затем начал петлять. Значит, сначала он искал ту тварь, а потом понял, что уже она ищут его самого и начал уводить её как можно дальше от деревни.

Что же…

Выбрав путь Рагнар двинулся дальше.

***

Он знал этот лес и чащу с детства. Знал, где по весне вода поднимается и превращает низины в вязкую трясину. Знал, где по осени зверь чаще выходит к ручью, а где лучше не ходить, если не хочешь застрять в буреломе. Он мог по одному сломанному стеблю понять, кто проходил из животных  — олень, кабан, или человек. Мог по запаху определить, сколько времени прошло с тех пор, как здесь лежала та или иная туша убитая тем или иным зверем. И самое главное — он умел различать, когда лес живёт обычной жизнь., а когда лес бывает… насторожен.

Первые знаки Хартен заметил недели две назад.

Не сразу и резко а постепенно так, как приходит дурное предчувствие: вроде бы всё то же самое, но что-то всё таки происходит. Птицы стали шуметь тише и реже — они не исчезли полностью, нет, но в некоторых местах их пение оборвалось слишком внезапно, будто кто-то невидимый проходил рядом. Лисы перестали подходить к человеческим тропам. Даже зайцы — глупые, доверчивые — начали держаться дальше от опушки, будто чувствовали, что теперь там было не место для них.

А ещё олени и даже кабаны.

Хартен видел их следы на влажной земле у ручья — целое стадо оленей прошло ночью, но шло не ровно и не спокойно как обычно. Они не искали воду и не ели траву: следы были рваными, глубокими, будто звери сорвались с места и бежали, ломая направление. И это было странно.

Олени не бегут просто так.

Они бегут, когда есть какая то причина. 

Потом он нашёл первую «нестыковку».

На мягкой земле был отпечаток, похожий на лапу… но не зверя, которого он знал. Ни волк, ни медведь, ни кабан так не ступают. Три глубокие борозды рядом и четвёртая чуть в стороне — будто существо опиралось не как зверь, а иначе. Не копыто. Не когти медведя. И даже не человеческий след.

Он проверил всё ещё раз. Вернулся на следующий день. И нашёл след снова — уже дальше, уже глубже в лесу.

Тогда Хартен сделал то, что делал всегда, когда чувствовал: что дело может быть серьёзное.

Он пошёл к отцу Релану.

***

После того как он поговорил со священником и в полном обмундировании двинулся лес всё шло нормально.

Он находил следы, но не видел зверя. Словно тварь была где то рядом, но всегда на шаг впереди. То тут — вдавленная трава, словно что-то тяжёлое прошло и исчезло. То там — отпечаток, глубокий, как если бы когти пробили мокрую землю. То в стороне — тишина, слишком ровная, слишком чистая, будто лес вымер на пару десятков шагов.

Хартен отмечал всё. Оставлял насечки на деревьях. Запоминал направление ветра. Смотрел на облака и на то, как солнце проходит между кронами. Он шёл так, как ходят охотники: осторожно, не по прямому пути, а проверяя каждый «удобный» угол — потому что если как он и думал зверь был умён, он тоже не станет ходить по прямой и будет петлять.

На следующий Хартена наконец настигло озарение и он понял главное.

Он больше не был охотником.

Теперь он стал добычей.

И произошло это весьма внезапно. Или же возможно он изначально вступил в ловушку твари.

Он шёл вдоль старой низины, где была мягкая земля и следы читались лучше всего, и вдруг увидел… себя.

А если точнее то свою же вчерашнюю тропу и следы с метками что он и оставил.

Но помимо же всего прочего он так же нашел и чужие следы. Свежие. Идущие параллельно. Как будто тварь не просто шла за ним а изучала его. Смотрела, где он ставит ногу, как обходит кусты, где задерживается дольше всего. И всё это — без шума, без сломанных ветвей, без лишнего движения. 

И это одновременно пугало и настораживало Хартена больше всего. 

Первой же его мыслью было вернуться обратно в деревню. Доложить Релану о том что в лесу завелась очень умная и хитрая тварь и надо бы позвать кого с города дабы они разобрались с этим. Ибо уже старый охотник прекрасно осознав свои силы и понимал что этой твари он ровней не будет.

Но эта мысль прожила недолго.

Он снова опустил взгляд на следы.

Свежие. Параллельные его тропе. Идущие рядом так, будто существо не гнало его и не пыталось загнать в угол, а просто сопровождало. И наблюдало. Выбирало какой то момент. 

И самое плохое было даже не это.

Самое плохое было то, насколько аккуратно эти следы держались на расстоянии. Тварь делала это осознанно или нет, но оно будто бы знало, на каком расстоянии ей нужно держаться, дабы Хартен не заметил за собой слежки, и так, чтобы при этом сама тварь не упустила охотника из своего вида. Это значило, что, возможно, даже сейчас оно наблюдало за ним. Интересно, оно уже знало, что Харлан догадался о слежке, или же нет? Или ей всё же было плевать на это, и оно чего-то выжидало, но чего?

Затем, как гром среди ясного неба, голову охотника постигла мысль. Тварь ждёт, когда охотник приведёт её к деревне, возможно, что даже поближе к священнику или же жителям. Ведь в случае первого он, возможно, его опасался, а вторые ему, скорее всего, нужны были как корм.

И как же ему нужно было поступить в такой ситуации?

Хартен в злобе и легкой досаде сжал зубы. Руки сами потянулись к луку — по привычке, как к последней опоре. Но он знал: лук со стрелами — это не выход. Навряд ли он сможет попасть по твари, а даже если и попадёт, где гарантии того, что он попадёт во что-то важное или же хотя бы сможет ту ранить.

И тогда Хартен принял решение.

Не героическое. И уж тем более не то, о котором потом споют песню.

А то простое и единственное, которое оставалось здравым.

Он не пойдёт обратно.

Он уведёт тварь как можно дальше от деревни.

И как можно быстрее. Чтобы тварь не сразу догадалась о его намерении и чтобы у него оставалось достаточно сил, чтобы при случае чего хотя бы попытаться дать твари бой.

***

Он бежал целый день и уже под вечер, когда его силы начали уходить, а ноги начали наливаться тяжестью, Хартен понял простую вещь: так дальше продолжаться не может.

Он не был мальчишкой. Он мог бегать часами, но не сутками. У него был лук, нож и немного сухарей. У твари, что шла за ним, казалось было всё и силы а что самое главное: терпение.

В один из моментов когда он остановился чтобы перевести дух он увидел её…

Не целиком.

Лишь тень, мелькнувшую между стволами — высокую и худую. А ещё звук — тихий, как скрежет когтей по коре. И движение будто бы тварь шага не по земле, а могла перебираться по деревьям так же легко, как человек идёт по тропе.

Достав лук со стрелой Хартен недолго думая быстро прицелившись выстрелил.

Он даже не надеялся попасть. Просто хотел проверить: боится ли она его?

Стрела ушла в темноту, ударилась о что-то твёрдое и отлетела.

Тварь даже не рыкнула.

Она просто… начала медленно приближаться.

И тогда Хартен понял: если даст ей место в открытом пространств  она возьмёт его. Рано или поздно.

Ему нужна было бежать или найти что то…

Возможно укрытие.

Место, куд не пролезет тварь но где сам Хартен сможет переждать пока тварь не уйдёт.

Он шёл ещё час, пока не увидел в склоне холма узкую щель между камнями — старую, заросшую мхом. Пещерка. Не настоящая пещера, а скорее карман в скале: туда не войдёшь в полный рост, туда можно было пролезть лишь боком, если снимешь мешок и протащишь оружие впереди.

Тварь туда не пройдёт.

Не должна по крайне мере.

Хартен пролез внутрь, содрав кожу на плечах, и только тогда позволил себе вдохнуть чуть глубже.

Снаружи было тихо.

Но тишина была не лесной.

Она была… выжидающей.

Потом он услышал, как по камню что-то царапнуло.

Раз.

Два.

Словно проверяя вход.

Тварь была там.

Она знала, что он был здесь.

И, как он отметил совсем недавно, тварь была терпеливой и никуда не спешила, в отличие от него…

***

Внутри было сыро и холодно.

Камень отдавал влагой, и воздух был тяжёлый — не как в лесу, а как в подвале. Места хватало, чтобы сесть и вытянуть ноги. Чуть дальше был небольшой выступ, на который он положил мешок. У него было немного воды во фляге и сухари со стрелами.

Он мог бы тут продержаться день… Максимум два.

Он не мог выйти.

Потому что снаружи была та тварь что поджидала его.

И оставаться надолго в пещере тоже.

Потому что если он не выйдет через два дня он просто напросто останется без сил.

И в какой-то момент, сидя в темноте, слушая, как снаружи иногда раздаётся тихий шорох, Хартен понял, что у него осталась лишь одна развилка.

Либо он будет ждать, пока кто-то придёт.

Либо он выйдет сам.

И даст бой.

Он не верил в героизм. Но он верил в одно: если уж погибать — то не на коленях в дыре, как заяц, забившийся под корни.

Он крепче сжал нож и посмотрел на стрелы.

Сколько их осталось?

Был ли у него хотя бы один шанс?

А потом он снова услышал снаружи лёгкий скрежет. Тварь продолжала напоминать о себе, оставляя отметины когтями на камне.

И будто бы произносила вслух.

И Хартен, впервые за многие годы, почувствовал не страх даже — а холодную ясность.

Если ничего не изменится, скоро ему придётся выйти.

И либо он победит…

…либо погибнет.

Похоже, иного выхода у него просто напросто не оставалось.

***

Лес постепенно менялся.

Сосны становились гуще, подлесок — плотнее. Пахло сыростью сильнее, чем раньше. Кроны наверху смыкались так, что свет проходил узкими полосами, и даже днём здесь царил полумрак, будто место не любило солнце.

Через какое-то время он увидел первую явную метку Хартена.

Не след, не отпечаток, а знак.

На стволе дерева, на уровне груди человека, была аккуратная насечка ножом — короткая, почти незаметная черта, которую не увидит случайный путник, но распознает тот, кто знает, что искать. Рагнар провёл по ней пальцами: свежая, не затянувшаяся смолой.

«Он отмечал путь, — понял Рагнар. — Значит, собирался возвращаться. Или… хотел, чтобы его нашли».

Он сделал ещё шаг — и увидел вторую насечку. Потом третью.

Рагнар пошёл по ним, как по нитке, и вскоре заметил, что птиц стало меньше.

Не исчезли совсем — но их голоса стали редкими, осторожными. Будто лес сам притих, прислушиваясь.

Рагнар поднял болтер чуть выше.

И именно тогда он услышал звук, который не вписывался в остальную картину.

Тихое, едва различимое скрежетание.

Словно что-то твёрдое тянули по коре.

Он остановился.

Прислушался.

Звук повторился — не ближе и не дальше. Где-то сбоку. На границе слышимости.

Рагнар не повернул голову сразу. Сначала замер, давая врагу шанс выдать себя вторым движением. Но тварь, если это была она, не спешила.

Тогда он медленно сменил направление, делая вид, будто идёт дальше по следу, — и в то же время смещаясь чуть в сторону, чтобы выйти к предполагаемой точке.

Через несколько шагов он увидел дерево с царапинами.

Три длинные полосы, глубоко прорезавшие кору, словно кто-то пробовал её на прочность. Но главное было выше: на высоте, где обычный зверь не дотянется, следы продолжались — будто тварь вставала, опиралась на ствол, карабкалась или просто… отмечала территорию.

Рагнар коснулся царапины.

Глубокая.

Сильная.

И — относительно свежая.

Он отнял руку.

И увидел ещё одно.

На земле, в опавших листьях, лежало оперение стрелы.

Рагнар присел, поднял стрелу и осмотрел древко. На нём были мелкие царапины, а железный наконечник — тёмный, будто в засохшей крови.

Он поднял взгляд вперёд.

Следы вели в низину.

Туда, где мох был темнее, где воздух словно становился плотнее, тяжелее. И чем ближе он подходил, тем яснее становилось: там что-то произошло. Не охота и битва. А что то иное.

Приготовившись к битве, Рагнар двинулся прямиком туда.

***

Медленно, но верно Рагнар шёл по одному ему видимому пути… А если точнее, то по дороге, которую оставил для него охотник. Специально же или нет — было неважно.

Рагнар держал болтер на уровне груди. Он прислушивался к каждому звуку и шороху и приглядывался к каждой тени. Он знал, что враг был где-то здесь, но почему-то пока что не решался показываться.

Хотя всё же Рагнар лукавил. Он знал, почему. Тварь ведёт его в ловушку. И он, так уж и быть, попадётся в неё.

Шаг. Пауза. Прислушаться.

Ещё шаг.

И чем дальше он заходил, тем заметнее становилось: птицы здесь не просто “стали реже”.

Их не было вовсе.

И тогда на границе слышимости раздался звук.

Тихий, сухой скрежет.

Словно когти прошлись по коре.

Раз.

Пауза.

И ещё раз — но уже не точно так же. С небольшой задержкой. Чуть в другом месте.

Рагнар не повернул голову сразу.

Он продолжал смотреть вперёд.

И именно поэтому понял.

Звук был не один.

Он был двойной.

Почти одинаковый, но с разницей, которую не услышит обычный человек. Не заметит. Не сопоставит.

Но зато сопоставит Астартес.

И сразу же мысленно перестроил картину. Вспомнив те немногие странности, которые он замечал ранее, он наконец смог понять, чего не доставало во всей этой картине.

Это делала не одна тварь.

Он пошёл дальше так, будто бы ничего не понял.

Так, как и ожидали от него хищники гнавшие его в ловушку.

И вскоре он наконец увидел его...

Между стволами, в полумраке, на несколько секунд показался силуэт — высокий, вытянутый, с неправильной пластикой. Как будто существо не ходило, а перетекало из тени в тень.

И глаза, с красноватым отблеском.

Он стоял там, где его должны были заметить.

Почти демонстративно.

Как приманка.

Рагнар понял замысел мгновенно: одна из тварей тянет внимание на себя, вынуждая идти «в лоб», второй в это время держится позади — в тени, в мёртвых углах, выжидая момент, когда цель станет уязвима.

И тогда она ударит в спину.

Это был неплохой план.

Для зверя.

Рагнар продолжал смотреть вперёд, на приманку.

Но ладонь его легла на рукоять меча.

А болтер чуть-чуть — едва заметно — опустился ниже, словно он расслабился.

Чтобы враг поверил в свое превосходство.

И позади тем временем снова раздался скрежет.

На этот раз куда ближе.

Слишком близко.

Рагнар не обернулся.

Он просто сделал ещё один шаг вперёд… и в следующий миг резко сместился в сторону.

Одновременно корпус развернулся так быстро, что плащ рванул воздух.

И болтер уже смотрел не на приманку впереди, а туда, где должна была быть тень позади.

Вторая тварь показалась на долю секунды — длинная, жилистая, с теми же когтями, с тем же беззвучным движением… она выходила на удар.

И ровно в этот момент Рагнар увидел её полностью.

—Попался, — произнёс он тихо.

Леший впереди дернулся, будто понял, что их план сорвался.

А Рагнар между тем уже нажимал на спуск.

Возможно, встреться эти твари с обычными людьми, их план бы сработал, но, к их сожалению, на их пути встали Астартес.

Существа, что были олицетворением войны.

Им просто-напросто не повезло сегодня встретиться с противником, что превосходит их во всём. И они допустили ошибку уже тогда, когда посчитали, что смогли загнать его в свою ловшку.

***