Мёртвый связист Иллар лежал на столе с разорванной горловой мембраной, и я смотрел на почерневшие края разрыва, где свернувшаяся кровь перемешалась с дезраствором, — через это горло Вероника больше не сказала бы ни слова, даже если бы сам Бог-Император лично велел безнадёжно испорченному импланту работать.

— Значит, Иллара теперь не заберут? — спросил Тимон, и голос у него был такой, будто он сам боялся услышать ответ.

— Не так быстро, — ответил я, потому что спешить с выводами в нашем деле всегда было вредно для здоровья.

— Это “да” или “нет”, Матвей? — настаивал он, и я понял, что мальчишке нужна не осторожность, а определённость, которой у меня самой не было.

— Серафим принял рапорт, — пояснил я, — значит, теперь он обязан на него отреагировать, и если церемониальная служба потребует тело, спрашивать им придётся уже не с двух усталых санитаров, которые вообще предпочли бы оказаться в другом месте и в другое время.

— А у него? — переспросил Тимон, и я увидел, как он старается понять то, что взрослые называют ответственностью, но на деле это просто чужая воля, навязанная тебе через приказ.

— У них, — поправил я. — У тех, кто принёс обет, и для них слово “нет” весит столько же, сколько для нас слово “выполнять”.

Тимон обдумал это с таким выражением лица, словно изучал посмертный акт родственника, где буквы вроде бы все известные, и формулировки понятные, а жить после них почему-то всё равно не легче.

— А если они потребуют всё равно, но уже не от нас, а от стражей? — спросил он, и в его голосе прозвучала та тщательно скрываемая паника, которая появляется у человека, когда он понимает, что правила могут сломаться в любую минуту.

— Обязательно потребуют, — ответил я, потому что знал этих людей с кадилами лучше, чем хотелось бы. — У них в рассветном списке обряда пустое место, и церемониймейстер наверняка уже скрипит цепью и портит воздух благочестием, как старый ревматик, которому не дали грелку.

— И что мы будем делать? — спросил Тимон, и его наивный вопрос с первого взгляда прозвучал в тишине крипты как выстрел артиллерийского орудия, потому что ответа у меня не было, а врать мальчишке я уже устал.

— Будем выполнять приказы, — сказал я.

Слово было мерзкое. После Двенадцатого северного оно слишком часто значило: делай, что велят, а зачем — узнаешь, если выживешь.

— У нас рапорт забрали же, — напомнил Тимон.

— Вот именно.

Я проверил бирку на теле, хотя уже помнил номер. Руки сами полезли к делу, когда голова начинала злиться.

— Теперь главное, чтобы нас не заставили рассказывать всё заново. Не как было, а как кому-то наверху удобнее.

Тимон открыл рот, но в двери щёлкнул замок. Сухо так щёлкнул, хозяйски. Я этот звук знал.

Марта Кальн закрыла дверь за собой и остановилась у стола.

— Кром. Докладывай. Кто вызвал Серафима и почему мне об этом сообщает не мой санитар?

— Я вызвал.

Врать старшему госпитальеру в крипте, где лежит мёртвый связист с порванным горлом, было бы уже не смелостью. Просто идиотизмом.

— Боевую тревогу мы решили не поднимать, ситуация не та, и я подал рапорт о чрезвычайной ситуации ему, как первому клятвенному стражу, который может принять решение быстрее, чем вы.

Марта несколько секунд молчала, и это молчание было тяжелее любого крика.

— Ты сейчас сказал, что отдал рапорт первому клятвенному стражу через мою голову? — переспросила она тихо, и я понял, что сейчас меня или похвалят, или убьют, а скорее всего, сделают и то и другое в неправильном порядке.

— Так точно, старший госпитальер, — ответил я, и в моём голосе прозвучало то спокойствие, которое бывает только у человека, которому уже всё равно.

— Основания для этого у тебя должны быть железные, санитар Кром, — сказала Марта, и я увидел, как она сдерживается, чтобы не вцепиться мне в горло. — Я жду объяснений.

— Через горловой имплант Иллара говорил голос, который представился Вероникой, — сказал я, стараясь говорить чётко и по делу, потому что от каждого слова теперь зависело слишком много. — Это была почти связная речь, несколько фраз подряд, и Тимон всё слышал — он читал малую молитву Святой Веронике. В конце мембрану порвало, и я думаю, получать послания через это горло уже не выйдет.

Марта бросила взгляд на Иллара, и в её глазах промелькнуло что-то, чего я раньше не видел.

— Связно? — спросила она уже тише, и я понял, что она начала верить.

— Так точно, старший госпитальер, — подтвердил я. — Фразами, которые можно связать в предложения и понять смысл послания, а не щелчки или отдельные слова, которые обычно выдаёт сломанная техника.

— И ты сначала вызвал Серафима, — сказала Марта, и это был не вопрос, а утверждение, от которого у меня свело скулы.

— Приношу свои извинения, — ответил я, — но я счёл необходимым сразу связаться с тем, кто может немедленно принять решение не отдать тело, если за ним придут раньше, чем мы успеем что-то сделать.

Марта набрала в грудь побольше воздуха, но сказала вполне спокойно, и это спокойствие было страшнее её обычной злости:

— Я сейчас решаю, наказать тебя за то, что ты действовал через мою голову, или хвалить, что, похоже, правильно действовал.

— Выбирай второе, Марта, — подсказал я, потому что усталость здорово притупила мой инстинкт самосохранения, а может, я просто перестал бояться после всего, что уже случилось.

— Я тебе сейчас в переносицу вобью это второе, — пообещала она, но в её голосе уже не было той убийственной серьёзности, которая бывает перед настоящим наказанием.

Тимон у стены сглотнул так громко, что гневное внимание старшего госпитальера крепости-монастыря переключилось на подростка, и Марта посмотрела на него с таким выражением, будто решала, стоит ли его вообще выгонять или пусть остаётся для протокола.

— Ты слышал послание от начала и до конца? — спросила она.

— Так точно, старший госпитальер, — ответил Тимон, и его голос прозвучал твёрже, чем я ожидал.

— Что именно было сказано? — потребовала Марта, и я заметил, как она непроизвольно потянулась к своему планшету, хотя записывать там было уже нечего.

— Голос сказал: “Никаких мертвецов не надо”, — начал Тимон, стараясь не сбиться. — Потом назвался Вероникой из Кровавой Купели. Ещё сказал про обет и поганых хаоситов, но фраза оборвалась. Потом были слова про имя, про первое имя, семь свечей, белые руки, сладкий голос и боль. Я молился малой молитвой Святой Веронике, потому что Матвей велел.

— Во время речи тело дёргалось? — спросила Марта, и я увидел, как она оценивает каждое слово.

— Нет, — ответил Тимон. — Никак нет, старший госпитальер. Иллар всё время лежал, как и положено мёртвому, и работала только мембрана импланта, без всякого движения.

— Имя Аврелии звучало? — спросила Марта, и я понял, что она боится самого страшного.

Тимон посмотрел на меня, и я незаметно кивнул — сейчас было не время для полной откровенности.

— Нет, — сказал он, возвращая взгляд к Марте. — Я понял, о ком речь, но имя не прозвучало.

— Уже неплохо, — сказала Марта, и в её голосе впервые за этот разговор прозвучало что-то похожее на удовлетворение. — Кто тебя научил не говорить то, что ты сам понял?

— Матвей, — признался Тимон, и я мысленно застонал.

— Значит, всё-таки не зря он на тебя ругается, — сказала Марта, и это прозвучало почти как похвала.

— Я стараюсь, Марта, — вставил я, потому что не мог удержаться от комментария даже под угрозой смерти.

— Я сейчас не с тобой говорю, Кром, — отрезала она.

— Вот сейчас обидно стало, — сказал я, и это была чистая правда, потому что меня всегда обижало, когда меня исключали из разговора, который я же и начал.

Марта подошла к столу и ещё раз посмотрела на порванную мембрану, потом на сломанный самописец, и я увидел, как она делает свои выводы, которые ничем не отличались от моих.

— Значит, этот имплант повторить ничего не сможет, — сказала она. — Записи нет. Рапорт у Серафима. Живые свидетели — ты и подмастерье.

— Да, — подтвердил я, потому что спорить с очевидным было бессмысленно.

— Прекрасно, — сказала Марта с той интонацией, которая означала “всё пропало”. — Просто великолепно. Два живых свидетеля, один мёртвый связист, испорченный имплант и прибор, который в нужную минуту решил вести себя как писарь после третьей кружки масека.

— Я рад, что ты оценила, — начал я, но она меня перебила.

— Заткнись, Кром, — сказала она устало. — Не до твоих плоских шуточек. Серафим что вам сказал?

— Рапорт принял, — ответил я, стараясь говорить коротко и по существу. — Сказал, что для чуда мало, а для первого ключа достаточно, и если тело потребуют к саркофагу, теперь требовать придётся у него, а не у нас.

Марта посмотрела на Тимона, и в её взгляде было что-то почти материнское, хотя Марта Кальн последний человек, которого можно заподозрить в материнских чувствах.

— Надо бы отправить тебя в казарму, — сказала она, — пока ты ещё не вляпался в это разбирательство по самые уши.

— Я уже вляпался, старший госпитальер, — ответил Тимон, и я почувствовал гордость за мальчишку, который не пытался спрятаться за чужую спину.

Марта замерла, потом коротко кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то вроде уважения.

— Ты впервые сказал что-то умное, подмастерье, — сказала она, и я не понял, обидела она его или похвалила, а Тимон, судя по лицу, тоже не понял, но был готов принять оба варианта, лишь бы его не выгнали из крипты прямо сейчас.

Она снова повернулась ко мне, и я приготовился к новому удару.

— Ты понимаешь, что теперь он не просто твой подмастерье? — спросила она, и в её голосе прозвучало то предупреждение, которое я слышал уже много раз, но никогда не воспринимал всерьёз.

— Начинаю понимать, — сказал я, и это была правда.

— Шевели извилинами быстрее, — приказала Марта. — Если дело примет дурной оборот, на мальчишку будут давить так же, как на тебя. Только ты после Двенадцатого взаймы живёшь, а он ещё думает, что жизнь у него только началась.

— Я не тащил его сюда за уши, Марта.

— Тащил-тащил.

Тут ответить было нечем. Можно было огрызнуться, можно было начать объяснять, можно было сделать лицо человека, который вообще ни при чём. Все варианты выглядели паршиво.

— Я сам захотел остаться, — тихо сказал Тимон.

Марта посмотрела на него. Уже не так жёстко.

— Тогда стой и не падай. Раз решил быть взрослым, начинай с молчания.

Вокс-решётка над дверью захрипела.

— ПЯТЫЙ ПОСТ. СТАРШИЙ МЕДИКАТОР ОКТАВИАН ЛИВИЙ.

— Впустить, — велела Марта.

Перед тем как дверь открылась, она поправила застёжку на кобуре. У Марты это всегда значило одно: разговор сейчас станет хуже.

Ливий вошёл быстро. Улыбка при нём осталась, но держалась уже на злости и усталости.

Он увидел Марту, меня, Тимона, потом сразу подошёл к столу, и я заметил, как его взгляд прикипает к порванной мембране.

— Серафим прислал короткое сообщение, — сказал он, и его голос звучал так, будто каждое слово приходилось вытягивать клещами. — В нём было слишком мало слов, а я только из операционной, так что у меня всё ещё слишком много причин не любить эту ночь. Докладывайте.

Марта ответила раньше меня, и я был ей благодарен за то, что не пришлось начинать сначала.

— Возможно, через тело Иллара говорила Вероника, — сказала она. — Связно, несколько фраз. Тимон читал малую молитву, хулы не было. После контакта мембрану горлового импланта порвало, и прибор голос не записал.

Ливий выслушал без улыбки, и на словах про Веронику он нахмурился так, будто ему предложили провести операцию без анестезии. Он наклонился к столу и посмотрел на разорванную мембрану под шейной пластиной, и его лицо стало не весёлым доктором, а сосредоточенным врачом, которому принесли больного с болезнью, которой не существует в учебниках.

— Действительно связная речь? — спросил он уже другим голосом, и я понял, что он поверил не до конца, но допускает такую возможность.

— Связная, — подтвердила Марта. — Кром и подмастерье слышали всё.

Ливий провёл пальцем над пластиной, но к металлу не притронулся, потому что даже в такой ситуации он соблюдал правила, которые держали его на плаву уже много лет.

— Имплант без питания, — сказал он задумчиво. — Тело холодное, тепла для штатной работы нет. Дыхания нет, значит, воздуха для речи тоже. А после контакта мембрану разорвало. Просто подарок для медицинского заключения.

— Повторить это больше не выйдет? — спросила Марта, и в её голосе прозвучала та обречённость, которая бывает, когда понимаешь, что единственная улика уничтожена.

— Не через это горло, — ответил Ливий. — Мембрана разошлась, и даже если кто-то снова подаст сигнал, этот имплант теперь не выдаст ничего, кроме хрипа, крови и испорченного акта посмертного вскрытия. С записью мы опоздали.

Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах что-то вроде сочувствия, но скорее профессионального — врач всегда сочувствует тому, кто принёс безнадёжного пациента.

— Кром, поздравляю, — сказал он. — У тебя на руках самое дрянное свидетельство из возможных. Два живых свидетеля, мёртвое тело, испорченный имплант и записывающий прибор, который решил умереть от скромности именно в нужную минуту.

— Рад стараться, старший медикатор, — ответил я, потому что ничего другого мне не оставалось.

— Мда, — протянул Ливий. — Медицине ты сейчас служишь плохо. Зато нашему общему делу, возможно, даже лучше, чем хотелось бы.

Тимон поднял руку, как в учебке, но вспомнил, где находится, и опустил, но Ливий это заметил, потому что у старшего медикатора были глаза как у ястреба, который видит каждую мышь в траве.

— Спрашивай уже, подмастерье, — сказал он. — Всё равно видно, что сейчас лопнешь от любопытства.

— Если повторить чудо нельзя, — осторожно спросил Тимон, — нам никто не поверит?

— Нам и с повтором поверили бы не все, — ответил Ливий. — Для акта нужны показания, состояние тела, прибор, свидетели и подписи. Прибор нас подвёл. Значит, остаются тело и ваши слова.

— У нас есть тело с порванной мембраной, — сказала Марта.

— Есть. И свидетели есть. А вот подписей для чуда маловато.

— А как же чудо?

Ливий посмотрел на неё, потом на меня.

— Чудо пусть подтверждают те, у кого есть кадило, должность и желание. Я напишу другое. Тело Иллара Дорна к обряду не возвращать. Проверка пятого поста не закрыта. Горловой имплант после неизвестного контакта повреждён. Повторная речь через него невозможна.

— Это поможет? — спросил Тимон.

— Это не даст церемониймейстеру забрать тело сразу, — ответил Ливий. — Для начала хватит.

— Серафим тоже так сказал, — пробормотал Тимон.

Он явно пытался связать две бумажки, два приказа и одно мёртвое тело в что-то понятное.

— Значит, иногда даже старые ключники попадают в медицину по касательной, — усмехнулся Ливий, — но вся проблема не в мёртвом теле на столе самом по себе, а в другом. Первое — как такое возможно и было ли это явление Святой или чего-то ещё. Для технической аномалии уже как-то слишком много всего. Щелчки и шумы, похожие на отдельные слова, — это ещё куда ни шло, но связанная речь...

Он не договорил, потому что сервитор у двери снова щёлкнул, но на этот раз объявить не успел — из бокового канала вкатился инструментальный сервитор на гусеницах, а за ним появился Ферр Вольт, и я сразу понял, что техножрец пришёл не с пустыми руками. Капюшон Механикус был в пыли, на рясе темнела свежая полоса машинной смазки, одна линза светилась зелёным, другая жёлтым, а синтезатор щёлкал так, будто он по дороге спорил с тремя машинами и одну всё-таки переубедил.

— Миряне продолжают собираться вокруг неисправного импланта, — прогудел Ферр, и в его голосе прозвучало то терпение, которое бывает у механика, когда ему в сотый раз объясняют, что машина сломалась сама собой. — Омниссия терпит. Ферр Вольт записал это как локальное чудо выдержки.

— Почтенный Ферр, — сказала Марта, и я услышал в её голосе ту нотку, которая появлялась, когда она хотела перейти к делу без лишних церемоний. — Сейчас без вступления.

— Мирянка-госпитальер требует невозможного, — ответил Ферр, — но ситуация уже унизила реальность сильнее.