ПЕСНЬ ВТОРАЯ

Я заметил, как кладовщик сжал кулаки, и перевёл взгляд с мешков на мертвецов, задержавшись на носилках с гвардейцем, которому госпитальный шлюз был уже совершенно не нужен. И в этот момент осознал, что смена стала ощутимо хуже именно тогда, когда вокруг начали наводить эту стерильную, выхолощенную красоту.

В проходе под аквилой мелькнула белая перчатка из атласного шлка на чёрном траурном рукаве, и следом за ней в арку вошла леди-регент Аврелия де ля Восс. Два стража в чёрных кирасах шли перед ней, грубо оттесняя носилки к стене, пока церемониймейстер вышагивал впереди, а сервочерепы приподнимались выше, чтобы не висеть у неё над плечом. Аврелия ступила на приёмную плиту с таким спокойствием, будто кровь на скалобетоне, едкий запах трупной химии и доносившиеся из госпитального шлюза крики были не грязью, а всего лишь плохо подготовленной частью торжественной церемонии.

Под траурной вуалью я разглядел волосы цвета спелой пшеницы. Чёрные глаза леди-регента смотрели на мир внимательно и бесстрастно. Её платье с декольте почти до пупка подчёркивало грудь и талию с такой безупречной строгостью, что я моментально вспомнил, как давно не видел ничего, кроме мертвецов, окровавленных бинтов и чужих носков.

Тимон поднял голову и застыл, отчего рама каталки в его руках дрогнула, и надзиратель, укрытый саваном, медленно съехал на палец к самому краю.

— Какая она… — едва слышно прошептал Тимон, продолжая смотреть на неё. — Какая она…

Я перехватил край каталки, вернул мёртвого в устойчивое положение и отвесил Тимону звонкий подзатыльник, потому как, если этот худой балбес сейчас уронит покойника прямо под ноги регентской свите, нас обоих отправят чистить отвал флигеля крематоров до конца декады.

— На саван смотри, балбес, — прошипел я ему на ухо, — красота начальства не повод ронять покойника с каталки.

Тимон клацнул зубами, покраснел до самых ушей и снова мёртвой хваткой вцепился в раму. Я посмотрел на белую перчатку Аврелии, понимая, что в нашем деле такая чистота среди крови почти всегда означает одно, а именно то, что сейчас грязную работу заставят выглядеть священной.

Я заметил, как рука Аврелии де ля Восс в белой атласной перчатке замерла над ведомостью, и тут же писарь у ворот перестал казаться обычным бюрократом с журналом — он вдруг стал частью чего‑то большего, почти священного. Он вытянулся в струнку, прижал стилус к груди и склонился так низко, что серебряная цепочка на шее звонко ударилась о край металлической подставки.

Аврелия даже не взглянула в его сторону. Её внимание было где‑то дальше, за пределами этого двора, заполненного носилками и каталками.

Двое стражей в чёрных кирасах шагнули вперёд и аккуратно, но непреклонно оттеснили носилки с ранеными к левой стене. Один взялся за раму, второй переставил заднюю ножку — и человек с перевязанным бедром тихо застонал, когда носилки дёрнулись на стыке плит. Служитель из свиты леди‑регента тут же положил ему на грудь молитвенную табличку, словно эта безмолвная реликвия могла заменить нормальную перевязку и бережную переноску.

Я перехватил переднюю ручку носилок.

— Ровнее, — бросил я стражу. — Он ещё живой.

Страж посмотрел на меня сквозь визор шлема. Его лицо было скуластым, скучным и каким‑то казённым, будто отлитым по единому шаблону. Спорить с ним не имело смысла — пока не вмешается тот, кому он подчиняется.

— Мне приказано освободить дорогу, — ответил страж.

— Даже если тебе придётся добивать наших раненых? — осторожно уточнил я, стараясь не выдать раздражения.

Он открыл рот, чтобы что‑то сказать, но Аврелия лишь слегка повернула голову. Этого оказалось достаточно: страж тут же поправил носилки, убрал заднюю ножку с трещины между плитами и отступил на полшага. Так и работает настоящая власть — без криков, без угроз, одним только взглядом.

Тимон рядом шумно выдохнул.

— Она ему даже ничего не сказала, — шёпотом произнёс он.

— Вот именно, — кивнул я.

— И он всё сразу понял.

— Страшные люди редко повторяют два раза, — добавил я, наблюдая, как страж отступает в сторону, освобождая проход.

Тимон проглотил ответ и уставился в пол. Молодец. Иногда подмастерье лучше хвалить молчанием — так не испортишь тот редкий момент, когда он действительно полезен.

Церемониймейстер выступил вперёд перед свитой. Тяжёлый чёрный плащ окутывал его плечи, серебряная цепь должности блестела на груди, а гладкое лицо казалось лишённым возраста. В руке он держал посох с маленькой аквилой — не боевой, не молитвенный, а предназначенный для указаний. Он коротко постучал им по скалобетону, и служители тут же начали двигать каталки с мертвецами и носилки с ранеными, освобождая путь для Аврелии.

Кладовщика оттеснили от мешков с репкой, но он не ушёл. Вместо этого он встал боком, поставил сапог на угол нижнего брезента и держал его так, будто это был не казённый семенной фонд, а его личный запас еды. Один из служителей потянул мешок к мокрому стоку.

— Туда нельзя, — резко сказал я.

Церемониймейстер медленно повернул ко мне лицо.

— Центральная полоса должна быть свободна, — произнёс он ровным голосом.

— Мешки наберут трупной воды, — возразил я. — Если в них попадёт кровь или споры, нижние ярусы жилых куполов будут голодать.

Кладовщик шумно втянул воздух и посмотрел на меня уже не как на идиота с покойниками, а как на того, кто понимает ценность семенного фонда.

Церемониймейстер смерил меня долгим взглядом, потом перевёл глаза на мешки и на лужу возле дренажного стока.

— К правой стене, — наконец распорядился он. — Одним рядом. Нижние мешки на сухую плиту, брезент подвернуть.

Двое служителей подхватили нижние мешки, переставили их и выровняли ряд вдоль стены. Я толкнул нашу каталку левее, чтобы колёса не цепляли нижний ряд. Тимон помог сзади и, к моему удивлению, почти не мешал.

— Видишь? — спросил я.

— Что? — не понял он.

— Когда человек прав по факту, даже церемониймейстер иногда вспоминает, что еда важнее красивого прохода по атриуму.

— Он всё равно на тебя смотрел, как на сквига… — прошептал Тимон.

— Главное, чтобы не велел меня сжечь вместе со сквигом, — усмехнулся я.

Тимон хотел улыбнуться, но не успел.

Певчие сервиторы внутри ворот грянули литанию. Их металлические голоса возвысились, заполняя пространство двора. Они пели о Святой Веронике Алой Купели, о крови, которой держится северная Горловина, и о Боге‑Императоре, который принимает павших без ошибки, даже если крепостной писарь иногда путает строку. Последнее, конечно, в литании не звучало — это я добавил уже для себя. Бог‑Император простит, если у Него не заняты обе руки войной.

Аврелия де ля Восс вышла на центральную полосу. Два стража в чёрных кирасах шли перед ней, церемониймейстер следил, чтобы край дорожной ткани не попал в грязную воду. Два сервочерепа поднялись выше, освобождая ей проход, и линзы в человеческих черепах развернулись к мёртвым. Они висели над её плечами, как и положено механизмам при церемониальном проходе власти.

Аврелия остановилась у первой каталки. Я увидел её ближе и удивился, почему Тимон от вида этой красоты не упал в обморок. Пшеничные волосы лежали под траурной вуалью ровно, без единой выбившейся пряди. Она была прекрасна настолько, насколько вообще может быть совершенна смертная женщина. Но мой взгляд то и дело возвращался к её перчаткам.

Белый шёлк. Тонкий шов. Чистые пальцы. Дорогая вещь. Вокруг — мокрый скалобетон, изгвазданный кровью, трупной химией и грязью с сапог, а её перчатки оставались безупречно белыми. Значит, кто‑то заранее думал, куда она поставит ногу и куда положит руку. Служители подкладывали ткань, отводили носилки, убирали мешки. Аврелия оставалась чистой не потому, что вокруг не было грязи. Просто грязь убирали с её пути чужими руками раньше, чем она доходила до неё.

— Верные слуги Императора, — произнесла Аврелия.

Её голос оказался под стать внешности — ровный, мягкий и вместе с тем сильный. Услышав его, писарь сам выпрямил спину, кладовщик опустил глаза, а раненый на носилках на пару вдохов перестал стонать. Этот голос позволял окружающим самим решить, что сейчас вокруг не грязная приёмка обоза, а часть великой службы, сродни священнодействию.

Кладовщик, минуту назад готовый бодаться за мешки, притих. Даже Тимон перестал ёрзать и топтаться на месте.

— Вы принесли к стенам Святой Вероники боль, верность и павших, — продолжила леди‑регент. — Крепость примет их имена. Святая услышит их у саркофага. Бог‑Император не оставит без взгляда тех, кто дошёл до Его порога даже после смерти.

Слова были правильные. К ним нельзя было придраться, не выглядя мелким, грязным и злым человеком, который спорит с утешением для мёртвых.

Но я обратил внимание не на слова и даже не на скрытый в них смысл, а на то, как служитель успел подложить чистую ткань на край ближайших носилок раньше, чем Аврелия положила туда пальцы. Писарь уже открыл новую страницу ведомости и поставил перо над новой строкой. Церемониймейстер двумя уверенными жестами выбрал тела с целыми лицами, и помощники сразу взялись за их каталки. Стражи тем временем оттеснили носилки с живыми к стене, чтобы центральная часть прохода осталась чистой для транспортировки погибших, которых можно было показать леди‑регенту.

Тимон тихо сказал:

— Как она красиво говорит…

— Красиво или нет, — пожал плечами я. — Только вон тот у стены сейчас не от некрасивых слов умирает.

Тимон повернул голову к раненому. Тот лежал тихо, слишком тихо, а повязка у бедра уже потемнела от крови.

— Ему в госпиталь надо срочно, — прошептал Тимон.

— Вот теперь ты понимаешь, о чём я, — кивнул я.

Тимон замолчал. На этот раз не обиделся. Смотрел на раненого и думал — что для него уже было почти подвигом.

Церемониймейстер раскрыл перед Аврелией список и двумя пальцами придержал верхний лист, чтобы ветер из арки не завернул угол.

— Миледи‑регент, три тела готовы к почётному обряду у саркофага Святой Девы, — произнёс он. — Их перенесут в зал подготовки павших. Омовение, новый саван, проверка имплантов, затем каталка до круга в зале саркофага.

Я сжал зубы, чувствуя, как внутри закипает что‑то тяжёлое, кислое. Вот теперь слово «почётный» встало на своё место — мёртвым готовили омовение и путь к Святой Веронике, а живые ждали у стены, пока госпитальный шлюз проходил обеззараживание. Мёртвым — саван, живым — ожидание в грязи и крови. И все назовут это честью.

— Покажите, — коротко сказала Аврелия.

Писарь ткнул пальцем в три строки и заговорил громче, чтобы слышала свита:

— Офицер крепостной стражи Торий Валл. Офицер крепостной стражи Мартен Грис. Связист северного редута Иллар Дорн. Все трое доставлены с внешнего рубежа. Тела пригодны к подготовке для обряда.

Я посмотрел на выбранных. Два офицера лежали с целыми лицами, без пробитых черепов и крупных ожогов. Связисту повезло ещё больше: горловой имплант уцелел, кабельные гнёзда под челюстью не выгорели, шейная пластина держалась на месте. Для церемониймейстера это были хорошие лица под чистый саван. Для медикае‑службы — годные узлы, которые можно снять до кремации. Для писаря — аккуратная строка в ведомости. А на их бирки санитарные отметки сопровождения я поставить‑то и не успел…

Я потянулся к первой бирке. Писарь это заметил и окрикнул меня:

— Санитар Кром, тела уже выбраны! Что ты делаешь?!

— Вот поэтому я и ставлю отметку сопровождения, — процедил я в ответ.

— Для почётной партии достаточно и регентской печати.

— Для церемонии — может быть. Для санитарной ведомости — нет, — возразил я, не отводя взгляда.

Он открыл рот, чтобы продолжить спор, но Аврелия подняла ладонь в белой перчатке.

— Пусть санитар исполнит малую обязанность, — сказала она. — Великий порядок держится на точности малых служб. Как твоё имя, санитар?

Писарь тут же закрыл рот так быстро, что, казалось, щёлкнули его зубы.

— Матвей Кром, миледи, — быстро поклонился я.

И поставил на бирках номер смены и короткую метку осмотра.

Леди‑регент подошла к носилкам раненого с обрубком руки. Он лежал у стены, куда его отодвинули стражи, и держал культю у груди. Жгуты были наложены паршиво. Кровь сочилась уже сквозь бинты. Лицо у него посерело, губы растрескались, взгляд блуждал от меня к госпитальному шлюзу и обратно.

— Этому гвардейцу необходимо попасть в госпиталь, — пояснил я.

Церемониймейстер повернулся ко мне.

— Госпитальный шлюз закрыт до окончания обеззараживания после споровой тревоги.

— Тогда в обход через малый медикае‑вход.

— Малый вход затворён печатью Адептус Механикус.

— Значит, печать техножрецов необходимо снять, — сообщил я ему. — Иначе живые герои очень скоро станут мёртвыми.

Писарь вздохнул — тихо, едва слышно, но я уловил этот звук.

Аврелия подошла ближе к раненому.

— Ваше имя? — спросила она тихо, но её услышали все.

Раненый попытался ответить, но вместо имени вырвался лишь влажный, прерывистый звук, похожий на всхлип. Я наклонился к его шейной табличке.

— Артель Восс, боец крепостной стражи, третья стрелковая рота, — прочитал я.

— Артель Восс, — повторила Аврелия.

Она произнесла это так, будто знала его давно, будто это имя было ей дорого. От этого стало не по себе — человек, чьё имя произносят с такой интонацией перед смертью, словно прощается не с жизнью, а с какой‑то несправедливостью, и прощает тех, кто не успел ему помочь.

— Ты дошёл до порога Святой Вероники, — сказала она мягко. — Твоя кровь не потеряна. Твою боль услышат у саркофага Святой Девы.

Раненый перестал дёргаться. Я видел такое и раньше, только после хорошей дозы обезболивающего, когда боль отступает. Только сейчас никто ничего не вводил. Белая перчатка Аврелии легла рядом с его пальцами на чистую ткань, которую помощник успел подложить под её руку.

Тимон прошептал:

— Благословение…

— Быть не может, — прошептал я. — Как так‑то?

Тимон посмотрел на меня испуганно и зло. Ему хотелось верить в чудо. Я его понимал. Когда вокруг кровь, гарь, мёртвые и закрытый госпитальный шлюз, человек хватается за чудо обеими руками, даже если у чуда белые перчатки и регентская печать.

Артель Восс умер спокойно. Пальцы у него разжались. Лицо стало мягче. Дыхание сначала выровнялось, потом ушло совсем. Писарь нашёл нужную строку так быстро, будто ждал этого с самого начала.

— Стрелок крепостной стражи Артель Восс, павший у порога Святой Вероники, — произнёс он буднично.

Служитель рядом повторил имя. Певчие сервиторы подняли голос на одну ноту. Я сжал край носилок так, что костяшки побелели.

— Он был живой…

Аврелия повернула ко мне лицо. В её взгляде не было ни осуждения, ни оправдания, только тихая уверенность.

— Он был верен, — ответила она. — До конца.

— Ему нужен был новый жгут и госпиталь, — возразил я.

— Милость. Ему нужна была милость, — возразила она спокойно. — Иногда человек доходит не до лечения, санитар Кром, а до смысла.

Тимон застыл рядом. Церемониймейстер смотрел на меня так, будто пока не выбрал, в какую графу меня записать. Грубость? Может, нарушение сословных правил или недостаток благочестия.

Спорить дальше — значит дать им повод отстранить меня от службы. На секунду я даже задумался, чтобы продолжить и способствовать этому варианту развития событий. Тогда я отдохну. Артеля Восса я уже не вернул бы всё равно. Зато трое выбранных мёртвых ещё лежали с моими отметками на бирках. Иногда Бог‑Император даёт человеку не победу, а просто следующую возможность не провалить всё окончательно.

Аврелия словно услышала то, чего я не сказал.

— Санитар Кром, — произнесла она, — вы сопроводите почётную партию до зала подготовки павших. Ваши отметки должны быть сохранены в ведомости. Я не хочу, чтобы малая служба сказала потом, будто траурная церемония нарушила порядок проверки.

Писарь быстро поставил в журнале новую пометку.

Теперь всё выглядело законно. И это немного меня успокоило. Меня спокойно и добровольно пропускали внутрь, но не потому, что я настоял на этом. Меня просто вписали в маршрут потому, что так было удобнее для всех.

Тимон дёрнул меня за рукав.

— Кром, а мне?

— Что тебе?

— Мне с тобой?

Я посмотрел на его худую шею, чужой халат и принял решение.

— Нет, — отрезал я коротко.

Он побледнел.

— Почему?

— Потому что там не учебка.

— А здесь что?

Я оглянулся. Кровь уходила в дренаж, закручиваясь воронкой. Мешки с репкой были надёжно укрыты брезентом. Сквиговая туша лежала на носилках.

— Здесь тоже не учебка, — ответил я. — Но здесь тебе хотя бы есть чему учиться.

Он сжал губы. Мальчишеская обида отразилась на его лице.

— Я могу держать каталку.

— Уже можешь. Поэтому останешься здесь.

— Ты сам сказал, что без меня саван оторвётся.

— Я много чего говорю, чтобы ты работал.

Аврелия благосклонно смотрела на нас и не вмешивалась. И от этого мне стало окончательно ясно, что отказываться от компании Тимона сейчас уже поздно. Если я оставлю его снаружи, его всё равно возьмут с собой, а потом спросят. Кто что видел, кто что слышал, кто помогал с бирками, почему санитар Кром поставил отметки. Подмастерье будет отвечать один, без меня, перед людьми, которые умеют сплести из правильных вопросов удавку. Я выругался про себя.

— Встанешь сзади, — сказал я. — Раму держишь обеими руками. Глаза на колёса. Рот закрыт, пока я не спрошу.

Тимон кивнул слишком быстро.

— Понял.

— Не понял… Но ты меня услышал. Наконец‑то.

Внутренние ворота подняли не сразу. Сначала сервопривод потянул цепи, потом в глубине арки клацнули два запора, и только после этого створка поползла вверх. Изнутри крепости потянуло свечным дымом и пылью роккрита, по которому столетиями возили мёртвых к святыне.

Певчие сервиторы запели громче. Теперь я различал слова о Непрестанном Заступничестве, об Алой Купели и о святой плоти, которая хранит стены.

Служители развернули выбранные каталки к проходу.

Мёртвый надзиратель пенитентной команды. Два офицера крепостной стражи. Связист с целым горлом. Артель Восс, который минуту назад был раненым, а теперь стал павшим у порога. Все они получили новые места в моём новом распорядке дня.

Тимон встал сзади и взялся за каталку.

— Матвей, — тихо сказал он.

— Что?

— Она правда его благословила?

Я посмотрел на Аврелию. Рядом служитель держал чистую ткань наготове, если ей снова понадобится коснуться чужой боли.

— Не думаю, — ответил я и тут же себя поправил. — Не знаю…

Я не знал, что сделала Аврелия де ля Восс, но для всех вокруг это почему-то выглядело как милость. Я видел другое: вмешательство в состояние раненого без препарата, инструмента и допуска.

Обычная милость так не работает. В моём понимании леди-регент должна была приказать снять карантин с госпитального шлюза или вызвать техножреца, чтобы снять печать с малого медикае-входа. Я видел только её белую атласную перчатку, чистую ткань под пальцами и слышал спокойный женский голос.

А потом к раненому пришла смерть, которую все вокруг отчего-то приняли как благо.

Я толкнул каталку в крепостной шлюз.