Пока Серафим отворял дверь, Марта успела поставить Тимона к столу с телом Иллара и коротким, резким жестом указала мне место рядом с подмастерьем, так что мы оба оказались у мёртвого связиста на виду у Ливия, Ферра и Серафима, и теперь нас нельзя было увести по одному, чтобы потом заставлять рассказывать одно и то же разными словами.

— Кром, подмастерье, — сказала Марта тихо, но тем тоном, который не терпит возражений. — От стола не отходить. Отвечаете только после разрешения Ливия или Серафима. Своих мыслей не добавлять. Лишнего не болтать.

Тимон дёрнул подбородком, будто хотел кивнуть сразу за двоих, и выпалил:

— Я понял...

— Уже плохо, — отрезала Марта, и её голос стал ещё тише, отчего сделался только страшнее. — Не «понял». Повторяешь только слова, которые слышал. Пока тебя не спросили, помалкиваешь. У нас и без твоих догадок ночка выдалась весёлая.

— Так точно, старший госпитальер, — ответил Тимон, и в его голосе прозвучало такое отчаяние, будто он готов был выполнить любой приказ, лишь бы не наделать новых глупостей.

Я хотел съязвить что-нибудь про дисциплину и свежие трупы, но промолчал, потому что Марта была права: нас с Тимоном развели бы по разным углам, и через пять минут у нас появились бы разные показания, а ещё через пять минут всех здесь выставили бы идиотами или фанатичными кретинами, которые сами не знают, что именно слышали.

В крипту вошёл церемониймейстер — высокий, сухой, в чёрной мантии с алой каймой, и на груди у него висели узкие металлические пластины с номерами служб, датой обряда и маленькой аквилой, которая при каждом шаге тускло поблёскивала. В левой руке он держал церемониальную планшетку со списком павших, в правой — короткий жезл с печатью панихидной службы. За ним остановились двое служителей с плотными свёртками саванов в свинцовых лентах, а дальше, за их плечами, я увидел Кастора Вейна без шлема и нескольких его бойцов в полной выкладке, и они стояли не расслабленно, а напряжённо, как собаки перед броском.

Церемониймейстер не стал кланяться телу и не потратил времени на приветствия — для него мы были тем, кто мешает рассветному обряду, и он не собирался скрывать своего отношения.

— Рассветная партия покойников не передана в Собор Кровавой Купели, — сказал он, и его голос прозвучал так, будто он зачитывал приговор. — Третий удар колокола могут задержать по моей просьбе, но ненадолго. Ждать будут не больше четверти часа.

Серафим стоял у створки и не отходил, и его пальцы легли на корешок железной книги.

— Передача тел к саркофагу Святой Вероники не согласована с Семью Стражами, — ответил он спокойно.

— Ответ сервитора я уже получил, — сказал церемониймейстер, и в его тоне прозвучало то холодное терпение, которое бывает у человека, привыкшего, чтобы ему подчинялись. — Теперь мне нужна причина от живого человека. Иллар Дорн стоит третьим в свидетельстве. Перед ним два офицера с Горловины, после него Артель Восс. Саванщики ждут у прохода, певчие сервиторы готовы к литании. Если третье место останется пустым, это услышат не только служители у саркофага.

Он положил планшетку на край стола и придержал верхний лист пальцами, и я увидел на бумаге имена, бирочные номера, отметки саванов и порядок выхода — напротив имени Иллара уже провели тонкий красный прочерк, ещё до того, как мы начали этот разговор.

— Мне нужно это тело для церемонии, — продолжил церемониймейстер, не дождавшись ответа. — Или запрет с подписью того, кто принимает ответственность. Пусть он потом сам объяснит паломникам и раненым, почему павшего не приняли к Алой Купели.

Серафим взял с малого стола сопроводительный лист с нашим рапортом и положил его рядом со списком так, чтобы церемониймейстер видел все подписи — и мою, и Ливия, и Ферра, и Марты, и знак раскрытого глаза.

— Запрет подписан, — сказал Серафим.

Церемониймейстер прочитал строку молча, и его узкое скуластое лицо осталось бесстрастным, но я заметил, как дёрнулся кадык, когда он произнёс вслух:

— «До рассмотрения рапорта о связной речи голоса, представившегося Вероникой, тела на церемонию у саркофага не передавать». — Он поднял глаза. — Кто внёс эту строку?

— Санитар Матвей Кром, — ответил Серафим. — При Ливии, Ферре, Марте и первом посте.

Церемониймейстер наконец посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни злости, ни любопытства — только холодная оценка того, насколько опасным может быть санитар, который поставил своё имя под такой бумагой.

— Санитар Кром. Это вы?

— Санитар Матвей Кром, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Да, это я.

— Вы понимаете, что остановили не одну каталку с покойником?

— Понимаю лучше, чем мне хотелось бы, — ответил я, потому что врать в такой ситуации было бы глупо, а притворяться, что я не осознаю последствий, — ещё глупее.

— Поздно поняли, — отрезал церемониймейстер. — Рассветный обряд уже собран. У каждого тела есть место, у каждого места есть имя. Если третья строка останется пустой, это услышат все, кто пришёл в Собор поклониться саркофагу и павшим. Если за третьей строкой встанут остальные — это услышит вся крепость.

Тимон рядом со мной сглотнул так громко, что этот звук показался мне выстрелом в тишине, и я наклонился к нему ближе.

— Дыши, — сказал я почти без голоса, одними губами. — Молчи.

Церемониймейстер услышал, но к Тимону не повернулся — он поставил палец на строку Иллара и нажал так, будто хотел продавить бумагу насквозь.

— Связист Иллар Дорн, — начал он перечислять, как заклинание. — Тело пригодно к подготовке. Горловой имплант был цел до осмотра в вашей крипте. Саван назначен. Место в литании назначено. Почему тело не передано?

Ливий вышел к столу и развернул журнал так, чтобы церемониймейстер видел страницу, но не мог взять книгу — этот жест был знаком недоверия, и церемониймейстер, конечно, его заметил.

— Тело Иллара Дорна не двигать, — сказал Ливий своим обычным усталым голосом, в котором, однако, звучала та сталь, что появляется у врача, когда он не может уступить. — Горловой имплант повреждён, и до повреждения через него, по показаниям двух свидетелей, прошла связная речь. После контакта мембрана разорвана, и проверка не закрыта до выяснения обстоятельств.

— Это запрет Печати Крови? — уточнил церемониймейстер.

— Да, — ответил Ливий.

— По Иллару Дорну?

— По Иллару Дорну и свидетелям при теле, — поправил Ливий, и я понял, что он включает в запрет и нас с Тимоном, чтобы никто не мог нас увести допрашивать отдельно.

Церемониймейстер кивнул, будто именно этого и ждал.

— Значит, вы запретили двигать Иллара. По остальным телам Печать Крови отдельного запрета не дала.

Ливий посмотрел на него без раздражения — так врач смотрит на пациента, который не понимает, почему ему нельзя вставать с койки.

— Вы хотите оставить нам одно тело, а остальных увести к саркофагу, — сказал Ливий. — Так проверку не проводят. Иллар шёл в одной рассветной партии с ними, и голос сказал не «не ведите Иллара», а «никаких мертвецов». Пока первый пост не закрыл рапорт, партия остаётся здесь.

— Это уже не медицинский запрет, медикатор, — заметил церемониймейстер.

— По Иллару — медицинский, — возразил Ливий. — По всей партии — решение первого поста. Я запрещаю вам ломать проверку раньше, чем первый пост решит, что именно остановила Вероника.

— Я спросил о телах, медикатор, — повторил церемониймейстер, и в его голосе прозвучало раздражение.

— Я вроде и отвечаю вам как врач, а не как певчий сервитор, — сказал Ливий, — если вы уведёте остальных, Иллар останется не частью рассветной партии, а удобной ошибкой, которую можно закрыть в журнале. Проверка так не работает.

Церемониймейстер не стал спорить с Ливием дальше — он понял, что медикатор не отступит, — и повернулся к Ферру, который стоял у панели, и его механодендрит держал тонкую линзу над разъёмом, но не касался проводов.

— Механикус, завершили осмотр? — спросил он.

Ферр щёлкнул синтезатором коротко и сухо, как перед докладом.

— Нет, — прогудел он.

— Механикус запрещает передачу всей рассветной партии?

— Механикус запрещает двигать тело Иллара Дорна, закрывать панель, трогать старую бронзовую линию и снимать показания без разрешения и записи, — ответил Ферр, и каждое слово падало как гайка на бетонный пол.

— Я спросил о всей партии, — настаивал церемониймейстер.

— Ферр Вольт ответил в пределах проверенного, — сказал техножрец, и я понял, что он не собирается выходить за рамки того, что может доказать.

— По остальным телам технической строки нет? — спросил церемониймейстер, и в его голосе прозвучало удовлетворение.

— Ещё нет, — признал Ферр.

Вейн за спиной церемониймейстера повернул голову к списку, и одного этого движения хватило, чтобы я понял: архимилитант перестал слушать про Иллара и теперь считал остальных мертвецов, прикидывая, сколько он сможет забрать, если надавит чуть сильнее.

Церемониймейстер провёл пальцем ниже по строкам, и его ноготь скользнул по фамилиям.

— Артель Восс, — перечислил он. — Два офицера с Горловины. Трое из пенитентной партии. По ним у вас нет медицинского или технического запрета. Есть рапорт о голосе через Иллара и решение первого поста.

Серафим ответил спокойно, и его голос прозвучал так же ровно, как если бы он обсуждал утренний развод караулов.

— Этого достаточно, чтобы тела не шли через мой клятвенный допуск до рассмотрения рапорта, — сказал он.

— Для Иллара — да, — согласился церемониймейстер. — Для всей партии — спорно.

Тимон резко поднял глаза, и я увидел, как на его лице проступила та детская непосредственность, которая постоянно заставляла его лезть не в свои дела.

— Но голос сказал... — начал он.

Марта сжала его плечо и поставила на место одним движением, которое было одновременно и жестом защиты, и жестом наказания.

— Тебя не спрашивали, — сказала она тихо, но в её тишине было больше силы, чем в крике.

— Я только хотел... — попробовал оправдаться Тимон.

— Когда спросят, повторишь слова, — отрезала Марта. — Без «я хотел».

Тимон закрыл рот, и его лицо стало белым, как саван на столе, но он выдержал и не отвёл взгляда.

Церемониймейстер не стал расспрашивать его сразу — свидетеля лучше было оставить на потом, при Вейне, писце и аппаратах записи, когда каждое слово ляжет в протокол.

Вейн сделал шаг вперёд, и пластины его брони тихо скрипнули, как старая сбруя перед атакой.

— По Иллару я услышал врача и техножреца, — сказал он, и его слова падали как камни в стоячую воду. — Теперь я хочу услышать по остальным. Если первый пост остановил всю рассветную партию, дайте причину по всей партии.

— Голос сказал «никаких мертвецов», — ответил Серафим.

— Я слышу слова первого поста, — сказал Вейн, и его голос стал ещё спокойнее, отчего сделался только опаснее. — Теперь я хочу услышать свидетелей.

Марта чуть повернула Тимона к столу — не толкнула, не спрятала за спину, а просто поставила так, чтобы мальчишка отвечал при всех и не мог искать глазами выход, потому что выхода не было.

Вейн посмотрел на меня, и я почувствовал на себе его тяжёлый, испытующий взгляд.

— Санитар Кром, — сказал он. — Какие слова вы слышали?

Я ответил без лишних подробностей, стараясь говорить только то, что запомнил, и не добавлять ни своих мыслей, ни догадок:

— «Никаких мертвецов не надо. Я больше не могу». Потом: «Я Вероника». Потом про белые руки и сладкий голос той, которой нужна только боль. Потом: «Санитар, ты не отпускаешь мёртвых без имени». И ещё: «Удержи и моё. Запомни меня Вероникой».

Церемониймейстер перевёл взгляд на свёртки саванов, и я заметил, как дёрнулся угол его рта.

— Вы понимаете, что говорите? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучало не раздражение, а что-то похожее на страх.

— Да, — ответил я. — Поэтому я и записал это как показания, а не как настроение после бессонной ночи.

Вейн продолжил допрос, не давая церемониймейстеру вставить слово:

— Прибор записал эти слова?

— Нет, — сказал я. — Ленту перекосило, датчики ничего не дали, а после контакта мембрана порвалась.

— Сейчас повторить голос нельзя?

— Через этот имплант — нельзя. Ливий уже сказал.

Вейн перевёл взгляд на Тимона, и я увидел, как мальчишка вытянулся по струнке.

— Подмастерье, — сказал архимилитант. — Ты слышал те же слова?

Тимон стоял рядом со мной с руками вдоль тела, и Марта убрала ладонь с его плеча, но осталась рядом — на случай, если он сорвётся.

— Слышал, архимилитант, — ответил он, и его голос прозвучал твёрже, чем я ожидал.

— Повтори... — приказал Вейн.

Тимон сглотнул и, глядя прямо перед собой, повторил всё услышанное.

Некоторое время после его недлинного рассказа в крипте висела тишина.

— Ты мог додумать это после молитвы? — спросил Вейн, и в его голосе не было угрозы — только холодное любопытство.

Тимон на секунду посмотрел на Марту, но она молчала, и он ответил сам:

— Нет. Я молился, потому что испугался. Слова я слышал все от начала до конца. Спросите у Матвея, если не верите.

Вейн несколько секунд смотрел на него, и в этой тишине я услышал, как стучит собственное сердце.

— Это успеется, — сказал наконец архимилитант. — Хорошо...

Тимон выдохнул, но с места не сдвинулся и продолжал стоять с прямой спиной по стойке смирно.

Вейн снова повернулся к Серафиму, и его голос зазвучал с той тяжестью, которая бывает у человека, принимающего решение.

— У вас есть два свидетеля, рапорт и тело Иллара, — сказал он. — Этого хватает, чтобы оставить Иллара в крипте, но этого недостаточно, чтобы остановить всех павших перед рассветным обрядом.

Серафим положил ладонь на железную книгу, и в этом жесте было что-то неотвратимое, как сама клятва.

— Первый пост не поведёт мёртвых к саркофагу после этих слов, — сказал он, и в его голосе не было ни сомнения, ни колебания.

— Тогда дайте мне официальную причину отказа, — сказал Вейн.

На краю стола темнело место, куда ночью попала трупная вода, рядом лежала грязная ткань, которой Тимон вытирал край каталки до того, как всё полетело к демонам варпа, и я вдруг вспомнил мешки М-семнадцать у приёмного входа и утреннюю болтовню про масек, и понял, что это может быть тем самым выходом, которого мы так долго ждали.

— Есть способ проверить, — сказал я, и все головы повернулись ко мне.

Церемониймейстер посмотрел на меня с таким выражением, будто я предложил мыть алтарь сапожной щёткой.

— Вы сейчас предложите заменить рассветное свидетельство санитарной догадкой? — спросил он холодно.

— Нет, — ответил я. — Я предложу проверить саваны и каталки.

— Чем? — спросил церемониймейстер, и в его голосе прозвучало подозрение.

— М-семнадцать, — сказал я.

Один из служителей с саванами не удержался и буркнул:

— Кормовой репкой, что ли?

Марта посмотрела на него, и служитель мгновенно закрыл рот и опустил глаза.

Церемониймейстер медленно опустил взгляд на свёртки саванов.

— Вы хотите трогать рассветные саваны кормовой репкой? — переспросил он.

— Я хочу взять смывы, — сказал я, стараясь говорить чётко и по делу. — С савана Иллара, с саванов остальных, с каталок, с края старой бронзовой линии и с чистого места в стороне для контроля. Семена М-семнадцать на обычную грязь реагируют иначе, чем на дрянь из споровых смывов. Если дело только в Илларе, остальные пробы не почернеют. Если рассветная партия уже испорчена, вы увидите это до того, как поведёте её к саркофагу.

Церемониймейстер сжал жезл и ничего не ответил, но и не отказался.

Ливий подхватил мысль:

— Саван Артеля Восса вы тоже собираетесь мазать трупной водой и репкой? — спросил он с усмешкой.

— Смывом, — поправил я. — Под запись. Без порчи ткани.

Ферр щёлкнул синтезатором, и в этом щелчке мне послышалось одобрение.

— Нужен чистый контроль, — сказал техножрец. — Отдельная ткань. Отдельная проба с моргового стола. Отдельная проба со старой линии. Результат записать.

Вейн посмотрел на техножреца, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Механикус принимает такую проверку? — спросил он.

— Механикус принимает наблюдаемую реакцию вещества, — ответил Ферр, — если есть контроль и запись.