Стол начал складываться как раз тогда, когда Михаил водрузил на него второй ящик пива. Дальний угол едва заметно просел, бутылки дружно звякнули и поползли к стене, подталкивая одна другую, а Мишка ещё добрую секунду продолжал что-то рассказывать девице в зелёной футболке. Судя по его лицу, рассказ был прекрасный, слушательница — ещё лучше, а происходящее со столом не имело к его жизни ни малейшего отношения, поэтому я успел сунуть ему в свободную руку свою бутылку и подхватить край столешницы прежде, чем вся студенческая щедрость рухнула на линолеум.

— Подержи моё пиво и больше ничего сюда не ставь, — велел я, удерживая перекошенный край. — Сейчас покажу, как выглядит инженерная мысль. Гуманитарий... И убери ящик, пока мысль не пришлось демонстрировать уже на обломках.

Михаил наконец оценил угол наклона и благоразумно отступил вместе с обеими бутылками, но оставить старшего брата без полезного совета, разумеется, не смог.

— Егорка, я тебя заранее предупреждаю, что имущество казённое, — предупредил он с той серьёзностью, которая у него появлялась исключительно перед очередной глупостью. — Если ты сейчас окончательно доломаешь этот памятник советской мебельной промышленности, я впервые в жизни тебя не прикрою и честно расскажу комендантше, как пришёл взрослый мужик, увидел стол и не смог сдержаться.

— Его уже кто-то доломал задолго до меня, а ты просто решил проверить, выдержит ли он нагрузку пивного ларька, — ответил я, чувствуя, как край столешницы медленно тянет руки вниз. — Освобождай поверхность, пока мы не выяснили предел прочности экспериментальным путём. Если хотите сохранить и стол, и выпивку, сейчас самое время проявить коллективный разум.

Коллективный разум сработал неожиданно быстро: тарелка с заветренными остатками пиццы исчезла первой, следом разобрали пластиковые стаканы, а ящик с бутылками кто-то уволок на подоконник. Девица в зелёной футболке прижала к животу миску с нарезанными огурцами и посмотрела на меня с серьёзностью, которую обычно вызывают пожар, потоп или взрослый мужик, добровольно решивший чинить общежитскую мебель.

— А это куда? — спросила она, явно не желая отвечать перед историей за гибель закуски, и я кивнул на шкаф: — Туда, где на миску не упадёт стол. У конструкции сейчас непростой период в жизни, лучше не добавлять ей лишней нагрузки.

Она фыркнула, пристроила огурцы между пакетами, банками и чьими-то учебниками, а Михаил тем временем присел возле покосившейся ножки и включил фонарик на телефоне.

— Ты сверху держи, я посмотрю, что там, — распорядился он, уже наполовину забравшись под стол. — Может, ничего страшного. Я предупредил, что после таких слов обычно и выясняется, что страшное там примерно всё, но Мишка только отмахнулся и полез глубже.

Предчувствие не подвело: деревянная царга возле ножки треснула явно не сегодня, и кто-то из прежних хозяев комнаты уже пытался победить неизбежное двумя короткими саморезами: один вырвало вместе с куском древесины, второй торчал криво и держался, похоже, исключительно из уважения к традициям. Михаил посветил в разбитое отверстие, высунулся из-под столешницы и с профессиональной скорбью человека, обнаружившего чужую халтуру, объявил: — Тут, между прочим, до нас работал мастер. Саморезы видишь? Настоящая авторская реставрация раритета, я бы сказал.

— Вижу, — отозвался я, перехватывая стол удобнее. — Автор придерживался художественного направления «и так сойдёт», причём был последовательным до конца. Скотч только не предлагай. Михаил уже успел снова исчезнуть под столом и оттуда немедленно возразил: — А если хорошим, армированным? Не надо делать такое лицо, скотч вообще недооценён человечеством, им половину цивилизации можно починить.

— Тебе двадцать три года, пора принять тяжёлую правду: скотч не является секретной строительной технологией, особенно когда надо соединить дерево, из которого саморез уже вырвало с мясом, — объяснил я. Миша выразительно засопел под столом, выдержал паузу ровно настолько, чтобы окружающие успели заинтересоваться, и обиженно заявил, что я говорю так только потому, что у меня в гараже плохой скотч. Кто-то рядом заржал, девица в зелёном рассмеялась тоже, а наружу из-под столешницы тут же появился довольный большой палец: Михаил умел считать победой почти любое развитие событий, если никто не умер и хотя бы одна девушка засмеялась.

— А нормальная отвёртка здесь есть? — спросил я уже у комнаты в целом, потому что держать стол до утра в мои планы не входило. Хозяин, которого до этого я отличал от остальных главным образом по полному отсутствию удивления перед количеством людей на его жилплощади, полез к шкафу и уверенно пообещал инструменты. Само слово прозвучало обнадёживающе, поэтому я даже успел поверить в лучшее, пока передо мной не поставили пластиковую коробку.

Её содержимое отлично описывало местную систему ремонта. Нормальной отвёртки там, конечно, не оказалось, зато нашлись пассатижи, моток провода, три мебельных уголка, россыпь саморезов разной длины, обломок ножовочного полотна и почему-то трубный ключ, назначение которого никто из присутствующих объяснить не смог.

— Богатая мастерская, — оценил я, перебирая это хозяйство, а хозяин с достоинством возразил. — Всё нужное есть. Мы кровать чинили.

Ближайшая кровать стояла у стены и заметно просела посередине, поэтому доказательство получилось убедительным, хотя и не в том смысле, на который рассчитывал хозяин. Он проследил за моим взглядом, ничуть не смутился и заявил, что после ремонта она стала даже лучше, будто лично получил благодарность от отечественной мебельной промышленности.

— Тогда я даже боюсь спрашивать, какой она была до ремонта, — признался я, и хозяин засмеялся первым, избавив меня от необходимости объяснять, что именно в его аргументации показалось мне сомнительным.

Возле шкафа нашёлся обрезок деревянной рейки, а в коробке всё-таки хватило железа, чтобы не изобретать новую отрасль мебельной магии. Я подогнал рейку, стянул треснувшую царгу и посадил уголок так, чтобы новые саморезы вошли в ещё живое дерево, а не в разбитые старые отверстия. Михаил сначала честно светил телефоном, потом отвлёкся на пиво и наконец получил от меня по пальцам, когда попытался поставить бутылку на только что выровненный край. — Я качество проверяю, между прочим, — возмутился он, но фонарик всё-таки вернул на место. — Нормальная инженерная практика: если стол не выдерживает бутылку, зачем ты вообще его ремонтировал?

— Держи свет ровно, — попросил я, затягивая последний саморез. — Ты сейчас единственный элемент конструкции, который я могу заменить без инструмента, так что не заставляй меня этим пользоваться. Михаил ничуть не обиделся, только ухмыльнулся и заявил, что именно за это меня и любит: никаких лишних сантиментов, всё по делу, а мне осталось лишь проверить, что его локоть снова не пополз в сторону бутылки.

Минут через пять стол уверенно стоял на четырёх ножках и больше не проседал, когда я надавил ладонью на столешницу. Красивее он не стал. Для этого потребовалось бы чудо, а я всё-таки специализировался на более приземлённых вещах, ну зато пользоваться им теперь можно было. Михаил тоже надавил на край, изобразил приёмку объекта после капитального ремонта и с удовлетворением объявил:

— Вот поэтому я тебя и зову. Посмотри вокруг. Сплошь прекрасные люди, будущая интеллигенция страны, у некоторых высшее образование почти готово, а стол починить некому. Все умеют только пить.

— Не принижай друзей, пить они тоже пока учатся, — заметил я и забрал у него фонарик, пока тот не отправился вслед за отвёрткой в неизвестность. Михаил охотно согласился, что именно поэтому мой огромный опыт и техническое образование так ценны для компании, но я прервал эту попытку превратить бесплатный ремонт в семейную обязанность. — С тебя новое пиво. Моё за время спасательной операции нагрелось, а ты всё это время держал его в руках и даже не проявил инициативу по охлаждению.

Михаил поднял мою бутылку к лампе, изучил её так внимательно, словно собирался определить температуру по цвету стекла, и сделал пробный глоток.

— Нормальное, ничего ему не сделалось, — постановил он и для надёжности отпил ещё раз. Когда я протянул руку, бутылка немедленно прижалась к его груди, а на лице появилось выражение человека, только что обнаружившего новую и очень выгодную трактовку права собственности.

— Поздно, Егорка. Была твоя, но ты сам передал её мне, пока держал стол, так что свидетели есть, — заявил Михаил, отступая на полшага от моей руки. — Можешь сколько угодно оспаривать сделку, бутылку я получил добровольно и уже начал добросовестно ею пользоваться.

Я напомнил:
— Свидетели скорее подтвердят использование беспомощного состояния собственника, потому что обе мои руки в тот момент были заняты столом.

Это обвинение наконец заставило его возмутиться по-настоящему:

— Какого ещё беспомощного? Ты сам мне её сунул!

Девица в зелёной футболке всё ещё стояла рядом и, судя по всему, решила, что такой судебный процесс пропускать нельзя. Она подняла ладонь и серьёзно сообщила.

— Могу подтвердить беспомощное состояние, Егора.

После этого Михаил оглядел нас обоих с тем выражением, с каким обычно обнаруживают заговор.

— Предатели, — произнёс он с чувством, но бутылку я всё-таки отобрал и заодно отвесил ему лёгкий подзатыльник, прежде чем младший брат успел выстроить новую юридическую позицию.

Миша только хмыкнул и отправился к ящику за собственной бутылкой, а окружающие немедленно вернули на спасённый стол пиво, пиццу и огурцы, словно никакой аварии не было. К этому времени вечеринка окончательно перестала нуждаться в организаторе. Комната, рассчитанная на двух студентов, две кровати, пару столов и скромное количество имущества, которое ещё можно распихать по тумбочкам, приняла человек двадцать и каким-то образом продолжала вмещать новых. На кроватях сидели по трое, на широком подоконнике устроились ещё двое, кто-то возле стены уже разместился прямо на полу, подложив под себя куртку, и всё это постоянно менялось, потому что люди вставали за пивом, протискивались к окну и освобождали место следующим.

С ноутбука у шкафа играла музыка. И достаточно громко, чтобы собеседникам приходилось наклоняться друг к другу, но ещё не настолько, чтобы из соседней комнаты пришли с дипломатическим протестом. У открытой форточки курили двое парней, и дым сначала честно уходил наружу, но потом ветер передумал и вернул его в комнату вместе с прохладой вечернего воздуха, из-за чего кто-то возле окна выругался и подвинулся. Пахло табаком, пиццей, пивом, огурцами и старым общежитием, причём последний запах я бы не взялся разбирать по составляющим: в нём смешались многократно перекрашенные стены, тёплый линолеум, пыль под батареями, стиральный порошок из коридора, дешёвое мыло, чужая еда и десятилетия человеческой жизни, которая никогда особенно не церемонилась с помещением.

Отремонтированный стол вписывался в эту картину настолько естественно, будто прожил здесь все эти десятилетия и просто пережил очередную реанимацию. Добровольно я бы на такую вечеринку не приехал: Михаил закрыл сессию, сообщил об этом так, словно лично завершил строительство космодрома, а затем объяснил, что отсутствие старшего брата на празднике сочтёт тяжёлым семейным проступком. После моего согласия выяснилось, что семейные чувства требуют ещё машины, двух ящиков пива и поездки за колонками к какому-то его приятелю, поэтому обычный братский шантаж незаметно превратился в полноценную логистическую операцию.

Большинство собравшихся были младше меня лет на десять, нескольких Мишкиных приятелей я уже видел, остальные пока оставались просто незнакомыми молодыми людьми, занятыми собственным праздником. Им от меня ничего не было нужно, мне от них, по большому счёту, тоже, и такая форма общения меня вполне устраивала: можно было помочь, выпить пива и не изображать из себя ещё одного студента. После работы тянуло поясницу, но не настолько, чтобы жаловаться или искать таблетку, просто тело напоминало, что весь день я провёл не в мягком кресле. Поэтому, когда на стол вернули пиво, пиццу и спасённые огурцы, я нашёл свободный кусок стены возле окна, прислонился к нему и наконец сделал нормальный глоток.

Отсюда вечеринка воспринималась гораздо спокойнее, потому что больше не требовала от меня участия каждую минуту. Михаил носился между компаниями с той лёгкостью, которая всегда казалась мне почти отдельной сверхспособностью. Он успевал посмеяться с одними, познакомить других, забрать у двери пакет у запоздавшего гостя и через минуту уже спорить возле ноутбука о музыке. Иногда в каком-нибудь движении или интонации я узнавал что-то своё, но чаще... Ничего, и меня это в принципе устраивало. Мы были братьями, а совершенно одинаковыми нас природа и родители делать не обязаны.

Минут через десять Михаил всё-таки обнаружил, что старший брат самовольно выпал из общественной жизни, и пришёл исправлять положение. За это время он каким-то образом успел потерять собственный стакан и обзавестись новым, который теперь держал обеими руками с подчёркнутой осторожностью человека, способного учиться на своих ошибках, но исключительно в пределах одного вечера.

— Ты чего здесь спрятался? — потребовал он, остановившись передо мной и оглянувшись на комнату. — Я тебя людям показываю как доказательство, что у меня есть нормальный родственник, а ты стоишь в углу и портишь им первое впечатление.

— Я уже починил вам стол, привёз пиво и колонки, так что свою общественную нагрузку на сегодня считаю выполненной, — заметил я, устраиваясь плечом поудобнее у стены. — Теперь хочу минут десять спокойно постоять и посмотреть, как молодёжь гробит себе здоровье без моего участия. Михаил отпил из стакана, выслушал меня с выражением человека, которому снова приходится бороться с чужой ограниченностью, и заметил, что мне тридцать с небольшим, а разговариваю я иногда как дед, пришедший закрывать танцплощадку.

Возвращаться к остальным после этого он не собирался и остался рядом, явно решив довести социальную адаптацию родственника до победного конца.

— Вот поэтому с тобой и тяжело, — продолжил Михаил, уже с явным удовольствием развивая собственную теорию. — Опять ушёл на периферию общества и делаешь вид, что это осознанная жизненная стратегия. Я объяснил, что у периферии есть как минимум одно серьёзное преимущество. Здесь имелась крепкая стенка, которая, в отличие от некоторых родственников, не требовала каждые пять минут развлекать окружающих.

Мимо как раз проходила девушка с тарелкой, и Михаил не упустил аудиторию.

— Вот, посмотрите! Родной брат, натуральная сигма вне этих ваших интернетов, — представил он меня, будто давно ждал подходящего слушателя. — Сороковой уровень мускулинной самодостаточности, пассивный навык «молчание» прокачан до легендарного, так что он может три часа просидеть один и смотреть в стену, а потом искренне считать, что отлично провёл время.

Девушка рассмеялась и пошла дальше, а Миша проводил её довольным взглядом, получив именно ту реакцию, на которую рассчитывал.

— Какая буква в слове «самодостаточность» мешает тебе понять, что я прекрасно проживу без твоей социальной помощи? — спросил я, когда он снова повернулся ко мне. — И прежде чем учить меня общению с людьми, проверь, откуда у тебя опять взялась посуда, потому что свой стакан ты держал совсем другой.

Мишка на секунду сбился, посмотрел на стакан, который всё это время сжимал в руках, и только теперь заметил жирную надпись чёрным маркером.

На пластике крупно значилось «Антон», но это открытие младшего брата ничуть не смутило.

— Вот же он, а я думаю, чего стакан такой непривычный, — протянул Михаил, поворачивая его другой стороной. — Значит, сегодня я Антон. В большой компании личность вообще понятие текучее, а ты слишком консервативно смотришь на вопрос собственности.

—Я бы посоветовал Антону вернуть его имущество, пока настоящий хозяин не заинтересовался своим внезапным раздвоением.

В ответ получил средний палец от младшего брата, а Михаил уже отправился через комнату, возможно действительно искать законного владельца стакана, но через несколько шагов его перехватили и втянули в какой-то разговор. Он немедленно начал что-то доказывать, размахивая свободной рукой, и по выражению лица было понятно, что новая тема уже вытеснила из головы как моё существование, так и судьбу Антоновой посуды. Дело было даже не в его постоянных шутках. Мишка без усилий входил в чужую компанию и через минуту чувствовал себя там так, будто пришёл первым.

Я остался у стены и наконец получил именно то, ради чего сюда отступил. Несколько минут, когда никто ничего от меня не хотел и можно было просто пить пиво. Музыка у шкафа сменилась, за окном окончательно стемнело, а в стекле поверх ночного двора отражалась вся комната — чужие плечи, бутылки, настольная лампа, плакаты над кроватью и моя собственная физиономия среди студенческого муравейника. Кто-то распахнул дверь в коридор, оттуда донеслись смех, грохот кастрюли и возмущённое женское «да вы охренели», после чего дверь снова захлопнулась и общий гул на секунду проглотил музыку.

Разговор возле спасённого стола я заметил не сразу, потому что сперва из общей мешанины до меня долетали только отдельные слова: Дахла, отложения, датировка, плавка. Я слушал вполуха, пока один из спорщиков не повысил голос, а люди между нами не разошлись, открыв и сам стол, и стоявших возле него собеседников. Смысл оказался неожиданно интереснее музыки, особенно когда стало ясно, что речь идёт не о датах самих по себе, а о том, что можно или нельзя было сделать с куском руды, лежащим буквально под ногами.

Говорил бородатый парень, которого Миша раньше представлял Ильёй. До этого я запомнил его главным образом потому, что он единственный пришёл на вечеринку в нормальной рубашке и за два часа каким-то чудом ни разу её ничем не залил. Теперь Илья навалился ладонями на отремонтированный стол и доказывал что-то женщине напротив с таким увлечением, что музыка и чужие разговоры вокруг, кажется, перестали для него существовать.

— Я ведь не предлагаю переносить начало железного века на тысячу лет только потому, что кому-то попался кусок железной руды, — говорил он, не замечая, что пальцы уже отбивают по столешнице ритм его аргументов. — Я о другом. Если материал буквально лежит на поверхности, а люди умеют обращаться с огнём, обжигать керамику, плавить медь, сама мысль попробовать с этой породой что-нибудь сделать могла появиться очень рано. Почему мы заранее отказываем им в способности экспериментировать?

Женщина напротив держала телефон с увеличенной фотографией бурого неровного комка и выслушала его явно без малейшего желания уступать только ради окончания спора. Она чуть повернула экран к Илье, словно возвращая разговор от красивой возможности к тому единственному предмету, который у них действительно был перед глазами, и ответила спокойнее, чем он говорил.

— Никто им ни в чём не отказывает, Илья. Ты всё время споришь с утверждением, которого я не делала. Пробовать они могли хоть каждый день и очень изобретательно, но вопрос не в человеческой сообразительности, а в том, имеем ли мы право увидеть железистое сырьё и сразу записать его в доказательство металлургии, потому что пока между этими двумя пунктами у тебя не пустое место даже, а целая пропасть.