Под сумраком тёмной и холодной ночи она вновь пришла ко мне. Ее огромные глаза были полны надежды, что в этот раз я не испугаюсь и не отвернусь. А, наконец, встану, подойду и приглашу к столу - чаевничать. Ведь нам давно было пора пообщаться и обсудить произошедшее за много, много лет до сегодняшней встречи.

И я не отвернулась, не спряталась, не сбежала. Я распахнула дверь и, увидев на пороге женщину с таким же лицом, как у меня, только худым и испещренный шрамами, посторонилась. 

Она тихо зашла и остановилась на пороге, не зная, куда себя деть. Я помогла ей снять пальто и показала на кресло у камина. Она робко присела на самый краешек и протянула тонкие пальцы к огню. Ее худые плечи были почти прижаты к ушам от напряжения и холода. 

И мне внезапно стало стыдно. За что? 

За то, что тянула. За то, что не позвала раньше. 

За то, что бежала в страхе от той, кто не желал мне зла, а просто хотел показать правду, без которой я шла не туда. 

Она гналась за мной с попытке уберечь, но я не хотела ни слушать, ни замечать. 

И вот она я - сажусь в соседнее кресло у камина и беру чашку с горячим чаем со столика. На столике, помимо еще одной чашки, - печенье, рассыпчатое курабье. Я его очень люблю. 

- А есть какао? - раздаётся хриплый голос из кресла. 

Я вскидываю брови в удивлении.

- Сейчас посмотрю.

Я иду на кухню и роюсь в шкафчиках. 

Какао… какао… А молоко есть для какао? Без молока не вкусно. 

Найдя, наконец, какао, я со страхом лезу в холодильник - но молоко есть. И, довольно выдохнув, я варю ей какао. 

Красивая кружка с горячим какао перетекла к ней руки, и она сжала ее, как самое дорогое сокровище в мире. Даже костяшки побелели. 

Я вновь села рядом и взглянула на неё. 

Она продолжала сидеть, сгорбившись, но плечи немного расслабились и опустились. Стала видна горловина водолазки. Она неотрывно смотрела на огонь, потихоньку отхлёбывая какао и с наслаждением жмурясь. А он, играл оранжево-красными бликами в ее коротких волосах, проскальзывал по шрамам на лице, согревая и исцеляя. Мне даже показалось, что они стали меньше. 

Я сидела, смотрела и ждала. Не знаю чего. 

Я не знала, что сказать. Извиниться, что долго убегала? Или что не хотела слушать? Или что считала самым страшным чудовищем на земле? Я не знала - и потому молчала. И тогда заговорила она: 

- Знаешь, иногда, когда ты очень резво убегала, я надеялась, что ты упадёшь. Тогда бы я тебя нагнала и заставила себя слушать. И, самое ужасное, ты, действительно, падала. Но я не нагоняла. Я смотрела на твои разбитые в кровь ладони или колени - и сама замирала от боли. Боли за тебя. Я мечтала забрать ее у тебя, но вместо этого забирала только шрамы. Я думала: пусть они будут на мне - и тогда тебе будет легче. Но в результате ты не помнила своих ошибок и не извлекала нужных уроков, повторяя их из раза в раз. Я думала: ну сколько ж можно? Надо тогда поговорить и объяснить. Но ты снова бежала и я не могла догнать. И, наконец, я перестала гнаться. Перестала забирать шрамы. А самым последним - перестала ждать, что ты упадёшь. Это было самым сложным - дать тебе возможность сбежать от меня навсегда. И, внезапно, ты замедлилась. Я робко пошла вперёд, но ты не ускорилась. Ты осталась - как-будто поджидая меня. И вот я здесь, с тобой. Наконец-то. 

Она выдохнула так глубоко, как человек, который почти не дышал долгое время, и откинулась на спинку кресла, устроившись поудобнее. Скинула свои раздолбанные ботинки и поджала ноги под себя. Потом перекатила голову по подголовнику, устремила на меня свои огромные глаза и улыбнулась- тепло, нежно, по-доброму. 

И мне захотелось плакать. Слёзы текли по моему лицу, а она протянула руку и сжала мою ладонь - ободряя и поддерживая. 

- Ты же знаешь, я всегда буду с тобой, - продолжила она с улыбкой. - Всегда поддержу тебя. Ты просто дай мне время отдохнуть с дороги. И вместе - мы сможем все. Ты же знаешь, да? 

Я продолжала плакать, скидывая с себя огромный груз, и кивала.