Боль пришла внезапно, словно специально ждала пробуждения, чтобы раскрыться с полной силой.

Яо закашлялся, от привкуса крови во рту мутило. С трудом доктор приоткрыл глаза, но затем сразу прищурил их, не в силах выдержать такой яркий дневной свет.

Привычный диван в его кабинете сейчас казался грудой камней, все тело затекло, а внутри от боли полыхали меридианы. Неужели он так сильно перепил? Не может быть, у него ведь в кабинете почти нет алкоголя.

Яо приподнялся на локте и, щурясь, потянулся за кружкой неподалеку, в которой оказался вчерашний кофе, уже подернувшийся пленкой. Он сделал глоток, закашлялся, но хотя бы перестал ощущать мерзкий металлический привкус крови.

Откуда кровь?

Найдя в себе силы сесть, Яо протер руками лицо, пытаясь разогнать пьяный морок, но легче не становилось. Боль пульсировала всюду, где проходили меридианы. Казалось, отдавала даже в кончики пальцев.

Особенно в кончики пальцев.

Зрение никак не хотело фокусироваться. Яо попытался заговорить, но снова закашлялся:

— Эт… кхх…

— Да, доктор Юй.

— Ст… кхх… атус.

— Пациент стабилен, ядро сохраняет целостность, ток ци по меридианам восстанавливается и уже входит в безопасные диапазоны.

— П… кх… ациент?

На несколько секунд Яо застыл, а потом воспоминания резкой волной нахлынули на него. Операция на ядре, лицо умирающего Лю Юньсиня, рука, держащая виски, и боль, невыносимая боль.

Не сдержав эмоции, Яо взвыл:

— Черт подери, какой же я идиот! Мать твою, что я наделал!

Он обхватил руками голову и начал качаться из стороны в сторону, пытаясь осознать все то, что натворил.

— Вы спасли жизнь главы отдела анализа и статистики Лю Юньсиня. Вы также совершили научный прорыв, поэтому утверждение о том, что Вы идиот, неверно.

Яо промолчал, а затем, после небольшой паузы, произнес:

— Я столько лет шифровался, и сейчас поддался эмоциям — и сразу натворил глупостей и подставил себя. Блять, от других людей одни только проблемы.

— Доктор Юй, все Ваши действия оказались верными, раз пациент идет на поправку.

— Ты совсем ничего не понимаешь? — Яо отчаянно злился на себя, но Этна раздражала еще сильнее. — Когда он проснется, он все поймет. Он поймет, что кто-то совершил операцию с использованием собственной ци, а это запрещено протоколами.

— Полагаю, он будет благодарен, что Вы пошли ради него на такой риск.

— О нет, Этна, — Яо горько засмеялся. — Даже если он и будет благодарен, то всё равно не сможет это принять. Для него правила, цифры и статистика важнее всего. А то, что я сделал, нарушит все его цифры. И он будет докапываться до правды.

После некоторого молчания Этна продолжила:

— Быть может, для Вас он сделает исключение? Полагаю, что он Ваш близкий друг, раз Вы рискнули своим здоровьем и статусом ради него?

— Мы. Не. Друзья, — отчеканил Яо.

— Тогда Ваши действия я могу оценить как нелогичные.

— Именно, Этна, именно.

— Но это не значит, что они неправильные.

— Правильные, неправильные — никто не будет разбираться перед трибуналом.

Друзья.

Нет, друзьями они никогда не были.

Лю Юньсинь принадлежал совсем другому миру. Принадлежал ему всегда.

Всегда улыбающийся, всегда популярный у других, всегда подбадривающий и умеющий поддержать. Слишком положительный персонаж, прямо как из детских сказок.

Они определенно были разными. И вот уже семнадцать лет не пересекались нигде: ни в Ассоциации, ни где-то вовне.

Неприятные воспоминания прошлого вновь забрезжили в сознании Яо, и он скривился, словно от боли, хотя боль на этот раз шла не из меридианов.

Это был, кажется, предпоследний курс общего обучения в университете Ассоциации. Потом студенты распределялись по направлениям и уходили в разные сферы Ассоциации, но до какого-то времени учились все вместе. Яо уже тогда знал, что будет заниматься медициной, ведь это могло принести ему безопасное признание, статус, влияние и деньги.

Он посещал все факультативы по медицине, приходил в учебные лаборатории и участвовал в простых операциях как студент-ассистент. Молодой человек уже тогда подавал большие надежды, поэтому в качестве исключения с ним проводили занятия практикующие профессора, и ему позволяли присутствовать на лекциях более старших курсов медиков.

Но каким бы талантливым ни был студент, общий курс был обязательным к завершению.

А это значило, что он должен был обучиться не только боевому делу и планированию, но и участвовать в полевых тренировках.

Он долгое время умудрялся как-то избегать подобного, ведь знал, что не отправится на передовую в качестве бойца. В Ассоциации сидели явно не дураки, и его, подающего такие надежды, точно не сделают пушечным мясом около Разлома.

Но в тот раз все было иначе.

Ему не удалось остаться в полевом госпитале, как раньше. Его заставили встать в шеренгу со всеми — будущими оперативниками, агентами, связистами. Со всеми. И заставили сначала маршировать, потом бегать, отжиматься, подтягиваться.

Яо старался изо всех сил, но он никогда не был так же физически силен, как остальные, кто тратил свое свободное время на качалку и девочек. Он работал головой и считал это более важной инвестицией в будущее.

— Давай, давай, чего встал! Только посмотрите, устал он! Встанешь так на передовой — и всё, ты труп, — голос присланного полевого командира звучал издевательски.

— Я не планирую отправляться на передовую, — произнес Яо, пытаясь не задохнуться собственными словами после очередной пробежки в пять километров.

— А мне плевать, что ты там планируешь! Пока ты тут, ты на передовой, так что давай, слабак, беги, пока тебя не сожрали.

И Яо бежал.

Отставал, поскальзывался, падал в грязь, но снова вставал. Несколько дней сумасшедшего бега — и у него не было живого места ни на ногах, ни на теле. Всюду ссадины, синяки, кровавые мозоли.

Он ни с кем не разговаривал, ведь его никто не интересовал. Он не знал этих людей и не хотел знать. Да и что они могли ему дать? Очередной тычок в спину и произнесенное сквозь зубы «дохляк»?

Ночью пятого дня случилась страшная гроза, все дороги размыло. А наутро необходимо было совершить последний марш-бросок на двадцать километров по специальному маршруту, который и являлся зачетом.

Дождь продолжал лить даже тогда, когда все студенты стартовали под громогласное:

— На передовой вы тоже будете бояться промочить ножки? Да Разлом не спрашивает, удобно вам или нет бегать под дождем. Недостаточно хорошо бежишь — обратно к мамочке едешь в цинковом гробу. Побежали!

И Яо снова бежал, искренне ненавидя и Ассоциацию, и людей, которые придумали такое испытание и сделали его обязательным для всех, даже для него.

Он бежал и чувствовал, как с каждым новым шагом дорожная грязь заливается сквозь швы ботинок и жжет кровоточащие мозоли. Подлесок, размытая дорога, путь через поле каких-то растений, доходящих Яо до плеча. Снова размытая дорога, а следом — река, над которой когда-то лежало бревно в качестве мостика, но сейчас оно было разломано и валялось где-то около берега.

Ничего не оставалось, кроме как идти вброд.

Река разлилась и бурлила, течение смывало, но Минъяо шел вперед, поскольку иных вариантов дойти до лагеря не было. С огромным трудом он добрался до противоположного покатого склона, вцепился пальцами во влажную землю и попытался выбраться наверх.

И почти сразу понял, что увяз.

Один ботинок намертво застрял в раскисшей почве. Он дернул ногой раз, другой, но только сильнее провалился вниз. Грязь держала его, как капкан. Ливень хлестал по лицу, вода стекала за воротник, руки дрожали от холода и перенапряжения.

Яо попытался ухватиться за корни, торчащие из склона, но пальцы сорвались, и он съехал ниже.

К реке.

Сердце ударило где-то в горле.

Он снова вцепился в землю ногтями, пытаясь вытянуть себя, но только расцарапал и без того больные пальцы. Под ногтями забилась грязь, кожа на ладонях саднила. Склон медленно сползал под ним, и вместе с ним сползал сам Яо.

Еще немного — и его снова стащит в воду.

Внезапно сверху послышался мягкий голос:

— Эй, всё в порядке? Тебе помочь?

Яо приподнял голову и увидел улыбающегося юношу, одного из тех, рядом с кем обычно крутятся все остальные. Этакий центр притяжения.

Пришел поиздеваться?

— Я выберусь сам, — сказал Яо и сделал еще одну безуспешную попытку подняться.

Почва снова поехала вниз.

— Подожди. Давай, вот, хватайся за мою руку!

Увязший Минъяо посмотрел на протянутую руку. Чистую, словно этот человек не бежал тот же марш-бросок по грязи, что и он сам.

И протянул свою — скользкую, с забитой под ногтями грязью.

Через несколько мгновений Яо уже стоял на берегу. Его слегка трясло от адреналина, а рядом всё так же стоял тот подозрительно дружелюбный человек.

— Ты в порядке? Можешь идти?

Яо не знал, что отвечать. Лишь стоял и смотрел на только что вытащившего его студента.

Тот тепло улыбнулся.

— Я забыл представиться. Я Лю Юньсинь. Рад познакомиться!

И вновь протянул руку. Ту самую, которую только что испачкал, вытаскивая будущего доктора из трясины.

Минъяо ничего не оставалось, как протянуть руку в ответ и пожать:

— Шэнь Минъяо.

Юньсинь заулыбался.

— Пойдем. Тут до лагеря недалеко, тебе надо согреться.

И пошел чуть вперед.

— Зачем?

Вопрос Яо, кажется, удивил Юньсиня. Он приостановился и обернулся.

— О чем ты?

— Зачем ты помог?

Юньсинь казался по-настоящему удивленным.

— Разве боевые товарищи не должны помогать друг другу?

— Для зачета это не является необходимым.

Юньсинь покачал головой и улыбнулся:

— Я так не думаю. Если ты можешь помочь — то почему бы не помочь? Мне несложно. Пойдем, ты совсем замерзнешь.

Яо не нашелся, что ответить и молча проследовал за попутчиком.

Они вернулись в лагерь последними. Командир что-то орал о дисциплине и потерянном времени, но Юньсинь лишь извинился за них обоих, спокойно, вежливо и так уверенно, будто бы он имел право отвечать не только за себя, но и за Шэнь Минъяо тоже.

Яо стоял рядом, промокший, злой, с разбитыми пальцами и грязью под ногтями, и не понимал, почему этот человек вообще продолжает улыбаться.

Через полчаса Лю Юньсинь уже сидел со своими товарищами у походного обогревателя, пил горячий чай из жестяной кружки и смеялся над чьей-то глупой историей. Он смеялся легко, открыто, будто только что не тащил чужого, почти незнакомого человека из грязи под проливным дождем. А Яо сидел в стороне, закутавшись в выданное одеяло, и наблюдал за ним издалека.

Он пытался понять, как мыслит этот человек. Зачем помог незнакомому? Зачем испачкал руки? Зачем потратил время, если это не давало ему никакого преимущества, а даже наоборот, могло снизить балл?

Но что было бы с самим Минъяо, если бы Юньсинь не пришел?

Ответ раздражал сильнее всего.

Ничего хорошего.

С тех пор Юй Минъяо, тогда еще носивший свою старую фамилию Шэнь, больше ни разу не заговорил с Лю Юньсинем. Не подошел на лекциях и даже не поблагодарил после этого злосчастного полевого зачета. Но иногда, на общих мероприятиях, церемониях, учебных сборах и обязательных собраниях, он всё равно выискивал Юньсиня в толпе. Он убеждал себя, что не специально.

Просто взгляд сам цеплялся за знакомую улыбку, за спокойную осанку, за то странное умение держаться среди людей так, будто мир вокруг не враждебен, а в небе не разверзся Разлом, из которого прут сотнями неизвестные природе существа.

В каком-то смысле Лю Юньсинь стал для него уже не человеком, а успокаивающим образом. Чем-то почти неправдоподобным, как персонаж из детских книжек, которым не место в реальном мире. Вероятно, этот Юньсинь просто надел маску помогающего и вежливого человека, чтобы добиться каких-то своих целей. И в этом была логика.

А вот в том, что он помог незнакомому человеку выбраться из реки — уже не было. Вряд ли он знал, кто такой Шэнь Минъяо, тогда это имя еще не было известным. Яо не хотел думать, что еще могло сподвигнуть человека поступить именно таким образом и помочь. Он был уверен, что однажды ему выставят «счет». Но этого так и не произошло.

А потом они закончили общий курс и разошлись по своим направлениям. Минъяо ушел в медицину. Юньсинь — в оперативники.

Больше Яо ничего о нем не узнавал. Он решил, что эта глава жизни завершена.

И вот внезапно эта тень прошлого появилась перед ним в его же операционной.

— Доктор Юй.

Голос Этны выдернул Минъяо из размышлений.

Он открыл глаза и понял, что всё это время сидел на диване, согнувшись и стискивая ладонями свои виски. Кончики пальцев всё еще болели так, словно он снова только что рвал ногтями почву на той злосчастной реке.

— Что? — хрипло спросил он.

— У Вас семнадцать пропущенных вызовов и пять срочных сообщений от дежурного врача.

Яо поморщился.

— Сколько я проспал?

— Четыре часа двадцать две минуты.

— Какая роскошь.

— Также зафиксировано ухудшение Вашего состояния: дестабилизация меридианов, признаки кровопотери и превышение допустимой дозы обезболивающего.

— Я не спрашивал об этом.

— Я сочла информацию значимой.

— Эта информация не только значима, но еще и очевидна. Незачем мне постоянно говорить об очевидном.

— Прошу прощения. У меня создалось впечатление, что иногда Вы не видите подобных очевидных вещей.

Яо на секунду закрыл глаза.

— Этна.

— Да, доктор Юй?

— Не начинай.

С огромным трудом он поднялся с дивана. Мир тут же качнулся, и Яо ухватился за край стола. Боль в меридианах отозвалась тупой, обжигающей волной, но теперь он хотя бы понимал, откуда она взялась.

Не алкоголь и не усталость. Юньсинь. Его триумф и его ошибка в одном человеке.

— Полный статус пациента, — приказал Яо, направляясь к двери.

— Лю Юньсинь находится в медикаментозном сне. Давление стабильно. Кровопотеря компенсирована. ЭЭГ демонстрирует остаточную пароксизмальную активность с тенденцией к снижению. Центр ци удерживает ритм. Проводимость меридианов восстанавливается.

— Каркас?

— Стабилен.

— В видимых протоколах?

— Не отображается.

— Кто-нибудь запрашивал расширенный доступ?

— Пока нет.

— Ожидаемо.

— Уточните.

— Те, кто знают, что пациент почти вернулся с того света, слишком глупы, чтобы что-то запрашивать. А те, кто достаточно умен, пока еще не знают, куда смотреть. Проверь снова все протоколы, чтобы там не было ни следа, ни упоминания, ничего!

— Слушаюсь, доктор Юй.

Он с трудом привел себя в порядок у зеркала в кабинете. Бледность скрыть не удалось, красные сосуды в глазах тоже, но кровь с лица он смыл, поменял рубашку, с которой уже вряд ли отстирается кровь, а сверху накинул свежий халат. На человека, которому следует немедленно лечь под капельницу, он все еще был похож, но хотя бы не напоминал пациента, сбежавшего из собственной реанимации.

На сегодня этого достаточно.

Но стоило ему выйти из кабинета, как со всех сторон начали набегать сотрудники его отделения:

— Доктор Юй, Вы в порядке?

— Чем-нибудь помочь?

— Не хотите ли кофе?

— Как Вы сделали это?

Из гула вопросов Яо расслышал лишь последний, чуть остановился и строго посмотрел через плечо:

— Сделал что? — Яо слегка прищурился.

Задавший вопрос ординатор выглядел взволнованным.

— Спасли пациента! Его ядро ведь уже распадалось!

— И что, ты не знаешь протоколы на такие случаи?

— Знаю, но они… малоэффективны! А Вы совершили невозможное!

— Если бы это было невозможно, я бы этого не сделал. А если это для Вас невыполнимо, то Вам нечего делать в моем отделении.

— Но доктор Юй!..

Яо уже не слушал. Ему было совершенно не до объяснений. Ему необходимо было увидеть своими глазами то, что он натворил.

Когда Яо вошел в палату, Юньсинь лежал неподвижно, слишком бледный, почти прозрачный под холодным больничным светом. Аппараты работали ровно, без скачков. Все показатели были действительно неплохими.

И это как будто бы хорошо.

Яо молча подошел ближе и положил пальцы чуть ниже солнечного сплетения пациента. На этот раз ядро не отбросило его. Оно отозвалось тихо, неровно, но уже без прежнего разрушительного всплеска. Ядро было стабильно настолько, насколько вообще могло быть стабильно ядро после подобной встряски. Поток ци шел по меридианам осторожно, местами сбиваясь, местами цепляясь за края поврежденной проводимости, но уже не рвал тело изнутри.

И всё же Яо сразу увидел то, чего он боялся. След его вмешательства был очевиден. Нити его ци оплетали сияющее огромной силой ядро Юньсиня.

Конечно же, со стороны никто не увидит подобного. Ни один из его ординаторов не сможет отличить такую тонкую работу. Для них всех это будет просто внутренняя структура пациента.

Но для самого Юньсиня все будет очевидно.

Каркас держал форму, тонкие нити чуждой ци пролегли вдоль трещины так, как не могла бы проявиться собственная регенерация. Чужеродная ци даже пульсировала иначе. В его ритме.

Яо медленно убрал руку.

Когда Лю Юньсинь проснется, он так или иначе заметит это. Может быть, не сразу. Может быть, сначала примет за последствия травмы, лекарств или слабости после почти случившегося распада. Но потом точно что-то заподозрит.

Все, что Яо слышал о Юньсине после того, как они окончили университет Ассоциации, было то, что Лю получил сложное ранение на ноге и по собственному желанию был переведен в отдел анализа и статистики, где собирал немало ценных данных и был не один раз награжден знаками отличия Ассоциации за то, что вычислял ошибки в системе и классифицировал многие из угроз Разлома. Если уж кто-то и был способен заметить подобные тонкости, так это Юньсинь.

Минъяо горько усмехнулся и посмотрел на спокойное лицо пациента.

— Отдал долг, называется.

Этна ответила не сразу.

— Вы что-то были должны?

— Был, — тихо произнес Яо. — Только теперь, кажется, должен ещё больше.

— Это лишено смысла.

— Наконец-то ты с первого раза поняла верно.

Он помолчал, глядя на чужое неподвижное лицо, на ровное движение грудной клетки, на тонкую линию губ, лишенную той мягкой улыбки, которую он помнил. Юньсинь выглядел спокойным, почти безмятежным. Словно не он несколько часов назад едва не умер на операционном столе, а теперь лежал с чужой ци, вшитой прямо в ядро.

Яо медленно кивнул самому себе и стремительно вышел из палаты. В коридоре его тут же встретили ординаторы и ассистенты, ожидавшие указаний с таким видом, будто они до сих пор не могут поверить, что пациент жив.

Доктор остановился, окинул их холодным взглядом и коротко бросил:

— Состояние стабильное, перевести его из реанимации в реабилитационное отделение. Присылать отчеты о состоянии каждые два часа.

— Но доктор Юй, после такого состояния пациента обычно оставляют в реанимации дольше…

Яо медленно повернул голову и слегка прищурился.

— Я недостаточно четко сформулировал приказ?

Ординатор побледнел и замолчал.

— Выполнять, — сказал Яо.

Персонал тут же пришел в движение: кто-то побежал оформлять перевод, кто-то связывался с реабилитацией, кто-то спешно проверял назначения. Коридор снова наполнился голосами, шагами, сигналами коммуникаторов и шорохом медицинской формы.

А Яо стоял посреди этого привычного шума и впервые за долгое время чувствовал, что контроль не возвращается к нему в руки. Где-то в голове раздался голос Этны:

— Доктор Юй, вероятность обнаружения Вашего вмешательства пациентом после пробуждения остается высокой.

— Я знаю.

— Тогда перевод не решает основную проблему.

Яо смотрел за тем, как суетятся врачи его отделения, и медленно проговорил.

— Нет, Этна. Остается надеяться, что господин глава отдела статистики хоть однажды сможет закрыть глаза на что-то, что не вписывается в его статистику.

Снаружи все выглядело безупречно.

Он спас Юньсиня. Спрятал логи. Подменил протоколы. Убрал пациента из реанимации. Отдал распоряжения так, что никто не посмел спорить.

Но легче от этого не становилось. Под ложечкой тревожно засосало, где-то под ребрами все еще тянулась тонкая боль чужого ядра, а в памяти снова стоял размытый склон, мокрая глина, пальцы, скользящие по грязи, и чужая рука, протянутая сверху.

Тогда Юньсинь вытащил его из трясины.

Теперь Яо вернул долг.

Только трясина на этот раз оказалась намного глубже. И выбираться из нее придется самому.