- Вы лежали вместе голые? - спросил он снова. Ни моргания, ни колебания ресниц. Прямой взгляд, от которого внутри все становится холодным..

Ты мне, сука, еще лампу в лицо направь. Давай, сделай это, следователь хуев. Ты хочешь услышать грязные подробности? Ты не добьешься от меня ни-че-го. Отстань. Отъебись. Катись отсюда нахуй. Я хочу выцарапать тебе глаза. Я хочу впиться зубами тебе в руку, как животное. Или хотя бы харкнуть в лицо. Иди. Нахуй.

- Нет, - слово вылетело само, слишком резко, и я быстро сделала взгляд оленя-в-лучах-прожектора. Выглядеть как можно слабее. Как можно жалостнее.

Электронные часы на плите показывали 21:09. Кухня была стерильно чистой - на хозяйстве у маменьки иначе быть не может. Лишь несколько тарелок стояли в раковине. Так хотели побыстрее начать разговор, что даже на “грязь” забили. 

За окном выл промозглый ноябрьский ветер, тряслись голые ветки деревьев, варилась и кипела густая, непроглядная тьма. Фонарь на стоянке сломался, что ли. И не чинят, тунеядцы. Платишь им за услуги обустройства территории… Тьфу.

Прикрываю глаза. Эль трогает край моих трусов, проводит по ткани кончиком пальца. Меня прошибает искра до самого горла. Я готова кончить, если она надавит чуть сильнее. А ведь это всего лишь лобок.

Мать отвела глаза, вздыхая. А он продолжил смотреть на меня.

- Я тебе не верю, - услышала я в сотый раз за сегодняшний вечер.

Молчание. Что тебе рассказать? Как она довела меня до оргазма краем своей аметистовой подвески? Как она сосала мой клитор, а я сжимала руками подушку так, что чуть не порвала её? Это ты хочешь услышать, дознаватель? Или ты хочешь услышать, как Эль лизала мне соски? И кто из нас извращенец - я или ты, который выпытывает такие подробности у собственной дочери?

Я не шевелилась, не разговаривала, отвечала лишь на прямые вопросы. Мать называла это мое состояние “разговаривать со стеной”. А то, что происходит, называется “семейный совет”. Спасибо и на том, что здесь нет моих сестер.

Уворачиваюсь от воспоминаний. Они соревнуются за мое внимание, бешено мелькая перед глазами. Эль улыбается. Эль опускается лицом к моему животу. Делает селфи в моей серо-розовой кофте. Эль, у которой за ухом сладко пахнет медом. Чьи карие глаза смотрят на меня в упор. Её взгляд греет меня изнутри, и только это тепло не дает мне опустить глаза и разрыдаться.

Босые стопы покрылись мурашками. Сколько времени я тут сижу? Сколько еще мне нужно отвечать на унизительные вопросы людей, которые называют себя моими родителями? 

Сколько еще будет длиться эта пытка?

Электронные часы за спиной отца расплылись. Все в тумане, заволоченное серой дымкой. Кажется, это цифра семь? Восемь? Время вообще все еще существует?

Я продолжала молчать.

- Вы целовались?

- Да, - сказала я одними губами.

- Что-что ты там мычишь?

- Ты слышал меня, - прошептала я, не двигаясь. 

Взгляд прикован к часам, но цифр по-прежнему не видно. Пелена перед глазами приобретает голубой оттенок. Слышу, как тикают другие, настенные часы. Все должно быть под контролем. Одних часов недостаточно. 

- Смотри в глаза, когда отец с тобой разговаривает!

Резкий стук его кулака по столу. Я дергаюсь, но не меняю позу, не двигаюсь по своей воле.

Что ты со мной сделаешь? Выгонишь из дома? Я ведь знаю, что этого не будет. Мы не выносим сора из избы. Мы - хорошая семья. Очень положительная. С принимающими отцом и матерью. Принимающими. 

Я легонько усмехаюсь, и это не остается незамеченным.

- Она еще и ржет надо мной! Смеет надо мной смеяться! Дана, поговори с ней, она надо мной издевается, я так больше не могу!

О Господи.

Он встает и выходит из кухни, громко хлопая дверью. 

Пелена в глазах немного отступает. Стаканы на посудной полке натерты до блеска. Плита сверкает чистотой. За стеклом буфета виднеются фарфоровые чашки, тарелки, салатницы с рисунками. Для особого случая. Для гостей. Для отложенной жизни. Я бы хотела есть из них каждый день. Это же просто вещи, хоть и красивые. Свет лампы уже не обжигает глаза. 

Мать смотрит на меня.

- Ну тебе ведь не понравилось?

Я мотаю головой. Можно трактовать как угодно. Мать трактует согласием, я - нет.

- Я понимаю, тебе хочется экспериментов, но больше ведь ты так не сделаешь?

Я молчу. Провалиться мне прямо в ад, если она добьется от меня хотя бы какой-то определенности.

Оставшиеся до Нового года дни слиплись в один большой серый комок.. Как я сдавала зачетную неделю? Как рассказывала об этом инциденте Эль? Туман. Сквозь туман ничего не видно, кроме отца, который еще много месяцев смотрел на меня так, будто я раздавленное насекомое, которое почему-то продолжает жить и передвигаться. 

Единственным белым просветом стал снег, выпавший необычно поздно для наших краёв.

Отношение родителей не изменило меня. Ничего они не сделали и не сделают. Мы - хорошая семья, а выносить сор из избы - плохо.

Через полгода приняли первый закон о детях 404, и мы окончательно перестали разговаривать на эту тему. Теперь уже, наверное, навсегда.