Yan Yalin 

Через раздвинутые двери в зал врывался свежий воздух, несущий звуки дождя, запахи влажной листвы и земли, к ним примешивался терпкий аромат туши.

Платон занимался чистописанием и, высунув кончик языка, старательно водил пером по бумаге. Мастер тоже увлеченно выводил слова, сидя на своем привычном месте возле южной стены зала.

Платон красиво написал свое имя и залюбовался.

— Мастер, а как имя влияет на судьбу человека? Ведь если меня назвали в честь великого философа, это не значит, что я стану со временем таким же мудрым как он?

— Ты прав, не значит, мало того, ты пока даже не широк в плечах, — ответил Мастер.

Платон и правда был довольно хилым молодым человеком и не отличался ни комплекцией, ни физической силой.

Платон и Мастер шли по окраинной улочке города, возвращаясь домой с рынка. Мастер шел налегке, постукивая деревянным посохом, а Платон тащил на спине тяжелую торбу, набитую продуктами. По лицу его струился пот. Но думал он, как оказалось, вовсе не о тяжелой ноше.

— Мастер, на рынке я видел двух братьев, которые крепко подрались. Один обозвал другого, потом оба стали браниться, а потом и до кулаков дело дошло. Неужели людям так сложно жить в согласии, не гневаться друг на друга?

— Сложно, не то слово. Сложно — это когда ты знаешь, куда применить сопротивление, а когда не знаешь, то это практически невозможно, пока не выведаешь, кто же твой истинный враг. Беда человека в том, что он имеет слабое представление о природе своего «Я»…

— О природе «Я», как совокупности сознания, разума, духа?

— Да, о совокупности. Оно имеет двойственную природу и очень важно отличать одно «Я» от другого.

Мастер провел посохом по забору, вопреки ожиданиям Платона, вместо треска забор отозвался мелодичной трелью.

Платон и Мастер проводили время в саду, стояла теплая погода, воздух ходил туда-сюда теплыми волнами, будто прибой, и розовой пеной цвела вишня.

Сад на короткое время из привычного превратился в райский, слепящий, сводящий с ума. И красота цвета завораживала, останавливала взор. Путники липли к забору. Стоило остановиться так, заглядеться на красоту цветущих деревьев, как мысли застывали, будто погружались в чан с медом, теряли ясность, приобретали вязкую сладкую леность. И не хотелось уже ничего, кроме как впитать эту красоту, постичь ее, и поселить это сокровенное понимание в глубине души, дабы дарило оно счастье и в другие дни года, когда вишня не цветет, и ничто не может также увлечь и заворожить своим совершенством и великолепием.

— Так стремительно эта красота покидает нас, — задумчиво произнес Платон, — цвет опадает, и ничего не остается, будто наваждение.

— В этом кроется сама суть бытия, — сказал Мастер.

— В цветении вишни? — удивился Платон.