Хатаке ввалился в комнату общежития. С пепельных волос капала дождевая вода: грязная как небо над Конохой, грязная как руки Какаши и как вся его жизнь.

Минута молчания с момента окончания войны не прекращалась. Это был даже не приказ, не желание верхов, а чувство стыда, охватившее всех единовременно. Стыда за то, что остался жив. Что посмел.

Так стыдно.

Какаши был болезненно восприимчив к стыду. Малознающие его люди не заметили бы, как испуганно… Даже не так. Боязливо бегают его глаза. Они не знают, на что можно смотреть. Его плечи поджимаются, и он становится зажатым и нервным.

Какаши ненавидел чувство стыда. Оно превращало его в безвольную тряпку. Более того, у него оно могло возникнуть на пустом месте, вопреки здравому смыслу или из-за совершенно не стоящей внимания причины.

В моменты, когда гадкое чувство начинало сдавливать грудь, Какаши сбегал. Настолько быстро, насколько это возможно.

На кладбище перед могилами павших товарищей он стоял три часа. Рядом с ним стояли тысячи живых. Он чувствовал, что будь он по другую сторону, ему не было бы так стыдно и противно от себя. Ах, да. В этом-то и весь смысл — мертвец не чувствует ничего. Стыда в том числе.

Зависть — это плохо.

В такие моменты для Какаши стакан был наполовину пуст. Он мог бы подумать о тех, кого спас. Но он думал о тех, кого не смог спасти.

Хатаке захлопнул за собой дверь и грубо дёрнул в сторону щеколду. Каким-то не ведомым для себя образом в полубессознательном состоянии он доковылял до душевой и закрыл уже прозрачную дверцу.

Вода успокаивала и снимала напряжение. Холодная вода причиняла боль, горячая — выводила из себя. Какаши мотал кран туда-сюда, влево-вправо, влево-вправо, выкручивая то прохладную, то ледяную. Он ещё не решил, хочет он себя успокоить или хочет причинить себе боль. Желательно бы и то, и другое.

Он открыл ледяную воду на полную и прислонился к стене, прижав колени к туловищу.

— Господи… Господи… Господи, прости…

Холод пробирал насквозь, до перенапряжения в мышцах, до нездоровой бледности кожи и синевы дрожащих губ. Тело согревали лишь горячие слёзы. Согревали тело и разрывали внутренности.

— Господи-и, прости-и-и!.. — плач быстро перешёл в рыдания. Какаши держал крики в себе, боясь, что соседи что-то услышат и сбегутся к нему в комнату. Тогда-то он точно возжелает провалиться сквозь землю от стыда.

«Прямо как отец», — промелькнуло в голове. Какаши стало страшно от своих мыслей, и он вновь зашёлся рыданиями.

Ледяная вода продолжала литься под сильным напором. Одежда промокла. В обувь, которую Хатаке так и не снял, казалось, просто забился лёд, пятки будто резало стеклом.

Глаза были закрыты. Какаши не видел, но чувствовал, что его руки в крови. Впрочем, не только чувствовал — он ЗНАЛ.

Ощущение чего-то липкого и склизкого бродило по кистям и предплечьям словно фантом. Это были они. Телесные иллюзии. Такие навязчивые. Такие раздражающие. От них сложно избавиться. Хотя иногда, иногда сознание подкидывало картинку ножа, приставленного к запястью.

— Папа… Па-апа-а-а… Простите…

Он так хотел избавиться от этого противного чувст…

— Какаши!

Хатаке замер. И замолчал.

«Кто это?»

— Какаши, ты в душе? Это я, Ирука! — голос помолчал несколько секунд, а потом добавил, будто сомневаясь, что его помнят. — Ирука Умино!

Конечно Какаши помнил Умино. Он думал о нём неприлично часто, чтобы забыть. И в тайне мечтал, чтобы Ирука тоже думал о нём неприлично часто.

— Какаши? Какаши, ты в порядке? Какаши, прости, но я захожу!

Какаши запаниковал, но сил не хватило крикнуть «нет!», и дверца душевой отворилась.

— О боже! — Ирука кинулся к Хатаке и, поняв, что товарищ сидит под ледяной водой, быстро закрыл кран. — Что случилось? Почему ты тут… в таком положении… и в таком состоянии?..

Хатаке поднял на Умино красные и опухшие от слёз глаза. Горло болело, и поэтому голос был очень тихим:

— Ты почему здесь?

Какаши не уточнил, что конкретно он имеет в виду под «здесь», поэтому Ирука понял это по-своему.

— Яяя… Я просто… Я видел, как ты шёл по коридору общежития, шатаясь и спотыкаясь, и я… Я подумал, всё ли с тобой хорошо… Так что яяя… яя пошёл за тобой…

— Щеколда?

— Никто не пострадал. Я аккуратно.

— И ты просто зашёл?..

— Клянусь, я просто беспокоился о тебе! — Ирука примирительно замахал руками. — Я подумал, что тебе, наверное, очень тяжело всё это… выносить. Всем тяжело! Но ты… такой чувствительный, такой ранимый. Должно быть, тебе даже больнее, чем другим.

Какаши усмехнулся:

— Ты считаешь меня чувствительным и ранимым?

Ирука посмотрел на Хатаке одним из самых строгих своих учительских взглядов:

— Я не считаю. Я знаю. И сейчас, — Умино многозначительно обвёл взглядом психологические проблемы Какаши, так и бросающиеся в глаза, — я вижу этому ещё одно подтверждение.

Какаши неловко посмеялся, однако лицо Ируки оставалось по-прежнему серьёзным. Какаши замолчал и стыдливо опустил голову.

Ирука наклонился к товарищу:

— Нужно снять с тебя мокрую одежду.

Хатаке мог бы и сам это сделать, но ему не хотелось мешать горячим рукам Умино раздевать его. Тёплым, сухим полотенцем Ирука вытер его пепельную шевелюру, плечи и спину.

***

— Ты пришёл, потому что беспокоился обо мне…

— Я так и сказал.

— Я не спрашиваю. Я наслаждаюсь звучанием, — Какаши улыбался, положа голову на плечо Умино. Они согревались, распивая кружку за кружкой чая на диване. В доме Какаши было много мягких пледов, но тот, которым они накрывались, был единственным без изображений оружия — на нём были какие-то простенькие, но миленькие цветочные узоры. — Ты тёплый…

Ирука улыбнулся:

— А ты нет. Всё ещё холодный как эскимо.

Какаши надул губы:

— Зачем ты так? Теперь я хочу мороженое.

— Нет уж. Тебе рано. Я запрещаю.

— Запрещаешь? Мы на таком уровне отношений, что ты можешь мне что-то запрещать?

— Не будь таким безответственным. Иначе я, — Ирука предостерегающе сузил глаза, — предложу тебе встречаться.

Какаши поражённо выпучил глаза на Умино:

— Вот значит, как вы заговорили, Ирука-сенсей. В таком случае и вы не будьте слишком принципиальны, иначе я могу согласиться встречаться с вами, — пригрозил Хатаке.

— Обязательно, — кивнул Ирука и обнял правой рукой Какаши.

Какаши и Ирука сидели счастливые и бесстыдные. Какаши не умел быть ответственным. Ирука был принципиальным.