(помните, психо-воины)

Это был обычный ничем не примечательный пятничный вечер у одного моего старого доброго друга. И все шло просто идеально: четыре полторашки светлого, еще две темного, полный стол еды из мака, большая пицца и все это, вызывающее гастрит, добро для трех человек после очередной рабочей недели.

И как в любом нормальном обществе, начали мы этот вечер с разговоров о том, что мир катится в труху, а закончили обсуждением сплетен и тем, кто какую любовницу хочет. Дима, как самый старший в компании, растекся на диване, словно игрушка-лизун из конца нулевых - начала десятых. Саша — хозяин обители, где наша троица и собралась, восседал на компьютерном кресле, то и дело ради прикола раскручивая себя. Ну а я, развалившись в кресле, что застало эпоху динозавров, допивал третью граненую кружку. Или четвертую. Не суть…

— Мужики, смотрите, что мне недавно в рекомендациях попалось, — Саша развернулся к нам на стуле с такой ухмылкой, после которой ты встретишь утро либо не дома, либо дома, но потом отправишься в больницу, — вы ахуеете.

— Удиви, — лениво протянул Дима, привстав на локоть.

— Во, смотрите, — выдал Санек и протянул нам телефон с начавшим идти на нем роликом, от первых кадров которого мне как-то стало не по себе. — Короче, примархов бабами сделали.

Стоило ему произнести эти слова, как мое нежное, хрупкое сердечко пропустило удар. Затем еще один.

Бодрый инструментал сопровождал синтезированный голос, который хоть и не вызывал столько боли, как в начале двадцатых годов, все равно катком прошелся по ушам. И ладно, если бы это была взята мужская модель, но нет, это была женская!

Текст композиции полностью отражал ту единственную картинку, которая сопровождала нас все пять минут этих страданий. Быть может, по отдельности они были бы неплохи, все же нарисовавший изображение рисоед не зря ел миску риса, а автор текста свой хлеб. Вот только вместе… это был хтонический ужас.

Созданный извращенным гением одинокого азиата и предателем рода человеческого, что готов восславить высшее благо, кадавр делал больно всем ценителям прекрасного и совершенства. Идеал боевого братства и отношений отцов и сыновей был осквернен!

Можно было уйти в бесчисленные философские рассуждения о том, что сильнее этот идеал порочило: пропитанные политикой долгого геноцида и воспевающие перверсии авторы или одна картинка примарха. Фем-примарха! Нарисованная в безвкусном стиле азиатов, которые в бесконтрольном порыве своей девственности позабыли о банальной логике, лишь бы какой-нибудь одинокий Ххуй или Ннах смогли сфонтанировать на это.

Стоило ролику закончиться, как Саша убрал телефон в карман штанов и с ехидной улыбкой, будто объевшийся сметаны кот, спросил:

— Ну как?

Какое-то время мы с Димой молчали. Я, с дергающимся глазом, пытался осмыслить увиденный ужас, а он просто смотрел в пустоту.

— Хуйня, — выдал Дима, после чего потянулся за своим стаканом с хмелем.

— Да ладно, прикольно же?

— Саш, то, что ты сейчас нам показал, — взял небольшую паузу, дабы набрать полную грудь воздуха. Кружка мягко приземлилась на стол, а лежащий на диване прикрыл один глаз, готовясь к грядущему ору. — Это мерзость! Даже не ересь! Потому что порог ереси уже давно был преодолен! Это именно что та самая хтоническая мерзость, до которой даже князь Разврата не додумался бы, так издеваться над жалкой смертной душой! Мерзость для умалишенных дебилов, которые, кроме своих порно-мультиков, ничего в жизни не видели! Честно, я не понимаю, каким нужно быть одиноким содомитом, чтобы… — пытался подобрать нужные слова, — библейскую драму отца и сыновей с мрачной готикой, войной и гибнущим человечеством на фоне превратить вот в эту ХУЕТУ! — на выдохе закончил и плюхнулся на спинку кресла.

— Ты чего завелся-то? — с приподнятой бровью протянул Санек. — Это ж просто шутка. Шалость фанатов, да и только.

— Да, остынь, Тимох, — подал голос прикрывший ухо во время моей пламенной речи Димон, — ты-то чего так бурно реагируешь? Ну подумаешь, нарисовали женщин-примархов, что из-за этого теперь конец света будет?

— Мужики, вы что угораете? — со скрещенными на груди руками фыркнул я. — Вы что, забыли, про что мы говорим? Сегодня шутка, а завтра канон, или вы забыли про женщину-императора?! Вот с аналогичного и начиналось, — рукой указал на место, где ранее был телефон. — Однако, что удивительно - все, до чего дотрагиваются узкоглазые, почему-то превращается в злоебучих баб, — с этими словами приготовился загибать пальцы. — Сначала были самураи, потом корабли, потом танки, предлагаю опустить банки и иную бытовую и прочую технику, теперь, блять, примархи. Да и в основной Вахе уже не лучше. — С тяжелым выдохом потянулся за стаканом с пивом. — Помните брата кустодия Септимаоктуса? Так вот он у нас сестрой оказался, а не братом! Десять тысяч лет мужиком был, а тут, видите ли, «они всегда были, просто вы не замечали». Теперь мне стало ясно, каким образом Альфа-легион под дворцом оказался, их просто кустодианки не заметили.

— Ты излишне драматизируешь, — съязвил Димон. — Хотя… зерно истины в твоих словах имеется, — пожал он плечами.

— Именно! — поднял указательный палец, словно какой-то зазнайка. — Раньше было нормально. Есть хороший мужик, есть плохой, и между ними махыч за судьбу мира, а теперь… куда ни посмотри, везде бабу найдешь, а где не надо, то сильную и независимую бабу найдешь.

Саша с Димой молча переглянулись, и по их лицам можно было смело сказать, что более спорить они не намерены. Уж больно железобетонные были представлены аргументы. На том этот спор был завершен, после чего разговор плавно перетек на то, кто с кем спал и у кого какие любовницы. Хотя по ранее обсуждаемой теме, по идее, девушки нас должны обходить за километр, ибо после совместно выпитой кружки пива шанс узнать весь лор мира вечной войны в далеком будущем возрастал в сорок тысяч раз. Однако приятный и опрятный облик свое дело выполнял исправно.

Ближе к полуночи триумвиратом великих умов было принято волевое решение отчалить домой, пока ноги еще слушались.

— Смотри не навернись, — бросил вслед Димон, когда я влезал в ботинки. — На улице скользко, как на катке.

— Обижаешь, — гордо выдал я. — Когда это я падал в последний раз?

— У тебя надо спросить, — с ухмылкой выдал он, покидая обитель друга. — Бывай, Саш.

— Бывай, — в унисон выдали мы.

— Удачи, парни, — кивком ответил он, после чего закрыл дверь.

Стоило нам только выйти из подъезда, как мы с Димой, попрощавшись, разошлись в разные стороны.

Зима в этом году выдалась никакущая. Снега нет, зато повсеместный гололед, а с каждой второй крыши свисают хорошие такие сосульки. Фонари работали через одного. Какой-то горел хорошо, другой так, что хоть глаз выколи, третий ни вашим, ни нашим.

С засунутыми в карманы пуховика руками, спокойно, не торопясь, брел мимо четырехэтажных домов, попутно бурча себе под нос.

Как же заебало все это. Иной раз кажется, что раньше действительно и трава была зеленее, и жизнь попроще. Раньше как было? Купил в книжном книженцию в мягком переплете с брутальным мужиком на обложке, где этот самый брутальный мужик через страницу в компании таких же бравых мужиков кого-то голыми руками разрывал на части, резал пило-топорами и одаривал болтерным огнем. А ты, будучи мелким пиздюком, сидишь вечером закутанный в одеяло и читаешь довольный, представляя себя вместе с ними. Или сидишь вечером за отцовским компом, включил стратежку, и все, воплощай на экране ранее прочитанные сцены. Никто не лез с новыми веяниями, а теперь…

Из ниоткуда вылезает сверхсильная баба-рыцарь, которая всех врагов раскидывает за пару ударов, а после доказывает накачанным мужикам, что они «чмо». А эти самые мужики, которые могут эту ненормальную дуру скрутить в баранку и пустить по кругу, молчаливо сидят, кивают и слушают.

А потом внезапно выясняется, что эта самая «крутая баба-рыцарь» оказалась в гареме какого-то смазливого дрыща, которого выставляют «крутым», либо она оказывалась больной с сексуальной перверсией, которая требует, чтобы к ней обращались «они/их». Это еще если забыть о том, что в тех и других проектах парней очень любят переодевать в баб...

— Ну и мерзость, — на выдохе выдал я вслух. — Вот бы вновь на часок-другой вернуться в то прекрасное время.

И, кажется, вселенная меня услышала.

Внезапно из-за угла с топотом вылетела девица в розовом пуховике, что, судя по направлению, бежала в сторону автобусной остановки, где должен был проезжать последний на сегодня автобус. И неслась она так, будто от этого зависела ее жизнь, правда, почему-то неслась именно на меня.

Стоило только увидеть несущийся на меня розовый паровозик, как опыт в шутерах дал о себе знать. Стоило только сделать шаг в сторону, как эта дура толкает меня локтем, из-за чего левая нога поехала вперед, а правая, решив, что с нее достаточно, ушла в сторону.

Из-за чего взгляд был насильственно смещен с улицы на ночное небо. Спина благополучно, с вырвавшимся изо рта сдавленным «ах!», познакомилась с асфальтом, благо затылок не пострадал, и на том спасибо.

— Ой, простите! — не сбавляя скорости, крикнула девица и скрылась с поля зрения. Я хотел было крикнуть той вслед, однако сил не хватило.

Лежа звездочкой на льду, глядел на ночное небо, часть которого закрывала крыша хрущевки. А там, аккурат надо мной, висела толстая, мутная и очень острая сосулька. И пока пытался встать на ноги, сверху послышался тихий треск.

— Да ладно… — только и успел выдать я перед тем, как грудь познакомилась с пронзившим ее предметом.

Внезапно все тело охватил какой-то глубинный холод, словно сердце превратилось в лед и теперь морозило внутренности. Неожиданно для себя отметил, что боли-то и не было.

Скорее присутствовала жгучая обида за все то, что не успел сделать, а также за то, что в конечном итоге причиной моей кончины и горя родителей стала какая-то баба. Стоило только осмыслить это, как взор окончательно погрузился во мрак.

***

Казалось, на этом моя песенка спета. Все! Финита ля комедия! Однако реальность оказалась иной.

Не знаю, сколько провел в этой темноте, но мыслить я не перестал. Прав был все же старина Декарт со своим: «я мыслю — следовательно, я существую». Правда, возникает другой вопрос: а где я?

Ни рук, ни ног не чувствовал. Перед глазами тьма, а в ушах, давящая, способная свести любого, тишина. В этом небытии существовал только мой внутренний голос, да и то это было лишь отдаленной копией того, что когда-то могло выйти из уст.

И так бы и продлилось мое существование в неизвестно где, если бы окутывающая меня тьма не сотряслась от какого-то звука.

Высокий, противный звон, будто кто-то бил в десяток колоколов, попутно сам визжа, обрушился на отвыкшие от такой какофонии уши. Следом за слухом вернулось и обоняние.

Внезапно в нос ударил терпкий запах горелого мяса, раскаленного металла, а также чего-то соленого. Запах был настолько силен, что даже отдался на языке противным привкусом, от которого лицо само по себе сморщилось.

Вслед за этим ощутил, что на конечности что-то давило. Причем тяжелое, сродни валуну. И это что-то вдавливало меня в землю.

С крайней неохотой, словно на дворе было утро понедельника, попытался привстать.

Что у меня на удивление вышло, даже несмотря на давящий на все тело потолок. Стоило только сесть на одно колено, как в сознании резко всплыли последние секунды моей жизни, отчего рука сама потянулась к груди.

Вот только вместо торчащей сосульки, пуховика или даже больничной робы пальцы нащупали нечто тяжелое, металлическое, сродни доспеху. Холодному, округлому и полному сколов доспеху.

Не успел разум осознать происходящее, как перед, вернувшимися в последнюю очередь, глазами появилось ярко-красное окно с понятными мне символами: «целостность психо-брони — шестьдесят процентов», под этой надписью появился гуманоидный бледно-красный силуэт со злобной гримасой.

— Какие, нахрен, психо-доспехи, — прохрипел я не своим: низким, с легкими металлическими нотками, басом. — Что это за место?!

Однако вместо ответа появилось другое окно аналогичного цвета. На нем злая рожа извергала из рта некий сгусток, что направлялся в инопланетную тварь, и так несколько раз, пока в конечном итоге своеобразная загрузка не закончилась и на дисплее не показалась окружающая меня разруха в алых тонах.

Кое-как повернув голову, заметил, что в этом обвале я был не один. Справа от меня лежал, словно выброшенная игрушка, великан, закованный в округлую броню с белыми звездами на наплечниках. Слева лежал аналогичный товарищ, только уже на спине, из-за чего мог спокойно разглядеть его шлем, который был сделан в виде оскаленной морды, с застывшим в беззвучном крике ртом.

Чуть дальше в такой же броне и шлеме с мордой лежал третий, в чьей груди зияла огромная дыра. Четвертый торчал из-под бетонной плиты, точнее, торчали только его огромные ноги, чьи поножи все были в дырах, словно их прожгли каким-то лазером.

Брови сами собой улетели в стратосферу, а нежное сердечко ушло в пятки, откуда, если верить ощущениям, не собиралось возвращаться, когда взгляд зацепился за пятого, затем шестого и так далее.

— Да что это за место? — тем же низким басом с грустью вопросил я, когда, удерживая потолок двумя руками, оглядывал место своего захоронения, полного закованных в необычную броню воинов, которые почему-то мне казались знакомыми…

Однако довести мысль до логического конца мне помешал противный треск передатчика, из которого на мои нежные ушки обрушился бодрый, довольный голос какого-то ведущего детского утренника, от которого из груди начал вырываться безумный гнев:

— …вую всех, кто слышит это сообщение, говорит ваш капитан! Братья, что отвергли дар космических бубсов, вы такие скучные! И за это я, как ваш любимый капитан, дарю вам с орбиты геноцид-бомбу через шестьдесят… пятьдесят восемь… — из-за помех голос неизвестного прерывался.

— Чего?! — несвойственный мне гнев вулканом вырвался из груди, отчего давящий на меня потолок уже не казался таким уж тяжелым. — ЧЕГО?!

Хоть мне неведомо, что это еще за бомба такая, что это за капитан такой и что за сила бубсов, однако прекрасно знал слово «геноцид». А вкупе с тем, что оно находилось рядом со словом «бомба», ничего хорошего это мне не сулит. Оттого предстоящая перспектива оказаться низведенным до атомов мне совсем не нравилось!

Так что, упираясь обеими руками в плиту над собой, немного присел, после чего резко толкаю вверх. Потолок, который по идее должен весить, как целый автомобиль, ударился обо что-то вверху, из-за чего раскалывается на несколько обломков. Пускай вскоре они обрушились на меня и павших воинов, все же кое-что этим мне удалось добиться: наверху показался солнечный свет.

Кое-как встав на ноги, пошатываясь из стороны в сторону, бреду в сторону заветного лучика. Поначалу движения были скованными, словно к конечностям еще не до конца прилила кровь, однако, чем больше двигался, тем легче становилась. Оттого и взобраться до выхода было не так трудно, как казалось на первый взгляд.

Оказавшись снаружи, передо мной предстало жуткое зрелище. Город, точнее то, что от него осталось, простиралось на целые километры вперед. Где-то впереди, над остальными руинами, возвышались стены и несущие конструкции какого-то готического собора, если судить по чудом уцелевшему шпилю, что тянулся вверх.

Небо надо мной было болезненно-зеленого оттенка с вкраплениями желтых пятен. И среди оных язв на теле небосвода виднелся темный силуэт по форме, напоминавший сабатон. Не знаю почему, но именно оттуда я ожидал грядущий орбитальный удар.

— …тридцать! — раздался радостный голос.

Дальше я действовал скорее на автомате, нежели осознанно. Облаченные в бронированные сапоги ноги несли меня по разрушенным улочкам города с такой скоростью, будто всю жизнь этим занимался. Хотя профессиональным или хоть сколько-то хорошим бегуном меня было трудно назвать.

Перепрыгнув через перевернутый футуристичный байк, спотыкаюсь о чью-то оторванную конечность, после чего кубарем лечу вперед. Без лишних вскриков и иных тяжелых вздохов встаю на ноги и осматриваюсь. Взгляд метался от одних руин к другим в поисках хоть какого-то укрытия. Но ничего так и не обнаружил, а часики-то тикают!

Пробежав чуть дальше, взгляд цепляется за ту самую спасительную соломинку: посреди громадной площади, с оставленным длинным рвом, стоял звездолет. Пускай нос его и был погружен в землю, однако вера в то, что он выдержит этот удар, во мне была железобетонной.

По крайней мере, я в это верил.

— …десять!

Добежав до звездолета, чей пурпурный корпус был покрыт толстым слоем пыли и грязи, лихорадочно тыкал на кнопку спуска рампы, которую интуитивно нашел на местной приборной панели. И стоило мне только ступить на аппарель корабля, как позади прогремел взрыв, чей грохот эхом обрушился на тысячи километров.

Обернувшись, узрел огромный. Нет. ОГРОМНЫЙ, кислотно-зеленый, со злой рожицей на шляпке ядерный гриб. Он медленно и неумолимо, словно сама неотвратимость, вздымался вверх, освещая своим светом руины мертвого города. У основания его, неминуемым цунами во все стороны, стремилась ударная волна, неся в себе тонны пыли и обломки зданий.

— Закрывайся! Закрывайся! Закрывайся быстрее, сука! — ударяю кулаком по светящейся панели у входа.

Рампа предательски медленно поползла вверх. Закрывшись ровно за полсекунды до того, как сметающая все на своем пути волна приблизилась к звездолету.

А затем началось самое веселое.

Звездолет сначала нехило так тряхнуло, затем начало вести в сторону, а после тот начал заваливаться набок. Я, не успевший ни за что зацепиться, лечу через весь коридор и с грохотом впечатываюсь в потолок, который за мгновение до этого был стеной. Мгновение погодя отлетаю в другую стену, которая когда-то была полом.

По всему фюзеляжу начали лопаться, а после и падать трубы, из которых в ту же секунду начал с шипением бить ледяной пар. Весь корабль был залит алым светом, и ко всему этому празднику жизни добавились и воющие сирены.

Во время тряски в стене близ аппарели треснула капсула, полная неведомой мне зеленой жижи. Паутина все сильнее расходилась по стеклу, пока в какой-то момент то не треснуло и на пол не вылилось содержимое резервуара вместе с тем, кто там плавал.

Мальчишка лет не больше десяти, обвязанный трубками, сжавшись калачиком, валялся на полу. Зеленые капли не успели даже упасть с его нагого тела, как корабль тряхнуло вновь. Я уже было хотел подбежать к нему, однако не успел.

Ребенок вначале ударился головой об пол, оставив на нем алый развод, а затем, поддавшись инерции, с которой наш корабль куда-то уносило, он с хрустом встретился со мной. Обмякший труп медленно спадал с нагрудника, оставив после себя ало-зеленый след.

— Эй… пацан? — присел рядом с уже дохлым ребенком, когда корабль наконец перестал кувыркаться. — Пацан!

Ответа не последовало, да и откуда ему взяться.

Вместо этого я просто сидел рядом и выжигал свои руки. Казалось, как можно спокойно находиться рядом с детским трупом!? Каким маньяком или психопатом нужно быть, чтобы ничего не испытывать?!

Я тоже так думал… первые две минуты. Начавший формироваться коктейль из гнева, сожаления и беспомощности как-то резко стих, уступив место куда как большей вещи: а что, собственно говоря, на мне?

Через дисплей в шлеме я наблюдал перед собой огромные, пыльные, латные пурпурные перчатки, что были еще и заляпаны зеленой жижей во время моего катания на веселой карусели. Сместив взгляд ниже, обнаружил, что все тело было облачено в этот необычный пурпурно-белый доспех, что был также и на видимых ранее трупах с выделяющимися желтыми и черными элементами.

Внезапно взгляд зацепился за округлый наплечник с белой пятиконечной звездой на нем. Глядя на этот символ, в груди разливалось тепло, которое мгновение спустя оборачивалось жгучим гневом и обидой. Однако думать об этом мне не хотелось, ибо были куда как более насущные вопросы. К примеру: «где я?», «что это за херня такая?», «как это снять» и «как дальше жить-то?!».

Наружу я выбрался через дыру в боковой стенке фюзеляжа, что пробило какое-то вычурное строение местных обитателей. Снаружи было необычайно тихо, даже как-то мертвенно тихо. Лишь тихий ветерок блуждал по ныне превращенному в труху городу, издавая что-то похожее на всхлип, будто сама природа оплакивала то, что здесь произошло.

От руин и до самого горизонта тянулась ровная серая пустошь, усыпанная оплавленными обломками, над которой еще висело зеленоватое марево. Из земли то тут, то там торчали остовы шпилей, на концы которых с токсичных небес все падал пепел.

Внезапно покоившийся в нижнем углу зрения счетчик резко запищал, увеличиваясь с каждой секундой. И те значения, что он демонстрировал мне, не шибко-то и нравились. За спиной, тем временем, корабль с поврежденным носом, что когда-то был такой же злобной рожей, как и на шлемах доспехов, лежал на боку и тихо дымился.

— Куда я, блять, попал? — только и смог выдать я в окружающую разруху.