Глава 2. Гнилое местечко...
— Внимание, кодла серьёзных лиц!
Сегодня я — Чезаре Арковуцци. Вчера был Сольдицци, позавчера — Брамбальдо-как там его. Понимаете принцип? Имя — это просто новый плащ, который я рву на первом же повороте, чтобы ветер видел мою ухмылку. На вашем языке причина звучит так: "Я меняю рода и фамилии, чтобы ввести дела с партнерами напрямую и чтобы никто меня не узнал". Но ведь вы все знаете, что я Альбарецци.
Начало дня: дресс-код для обезьяны.
Слуги таскают костюмы, а я скучаю.
Первый — унылый, будто его шила казначейка после трёх ночей над отчётами.
Второй — плащ, который кричит: «Я боюсь пятен!»
Я щёлкаю пальцами: — Сшейте ей то же, что носит Карло.
Карло Альбарецци — мой наследник. И без издевки с моей стороны — он не останется. Если вы допустили что у шута есть сын, значит, вы уже на пути к моему абсурду.
Карло, к слову, остаётся здесь подпирать бюрократию собственным лбом. Пусть подписывает, штампует, вытирает чернила. Я же — на дорогу: запахи пыли, риск и шелест чужих тайн.
Коридор.
Навстречу — Абеле. У нас диалог такой короткий, что умирает раньше эха.
Абеле радостно восклицает:
— Король Филиппо подписал договор долга. Ваши услуги оценены так высоко, что он…
Я: …снимет последние штаны? Ему пойдёт. Только в специфичных местах оценивают моду последних монархов. Не мой конёк.
Абеле соглашается: Именно.
Я махаю — и лечу вниз по перилам лестнице.
Появляется Понтифик Алонзо — хилый, но лезвие взгляда бритвой по горлу: руководит Храмом Бога Марса, недавно раздавил Лорию.
Алонзо кратко сказал: Мы задушили мятеж.
Я сыграл удивление: Задушили?! Дешёвый финал. Надо было схватить, поставить на колени и заставить молиться интересам нашего дома. Вера — лучший кнут, когда рукоять утоплена в...
Вы думали, что я это всерьез скажу?! Что вы... Я перебил себя и с усмешкой сказал:
— Ты ублюдок, Алонзо.
Алонзо (кивает): Благодарю.
Да, я называю их ублюдками. Нет, не со злости — с иронией. Они уже привыкли. Для них это звучит как: "Ты герой, раз смог поставить на колени мелкую бунтующую Республику, угрожающую интересам нашего рода."
Низ лестницы, большой двор.
Обезьянка вдруг прыгнула на меня из окна на голову. Я рассмеялся и удивился. Хороший портной, быстрый.
Ни одного телохранителя. Мне и не нужно: острый язык режет цепи быстрее, чем клинок. К тому же, даже Смерть обходит меня стороной — боится стать объектом моего следующего шаржа.
Я двинулся на запад — туда, где кони ржут и казаки хлопают саблями, — но седло оставил пустым. Почему? Да потому, что лошадь ‒ это атрибут благородного среднего пошиба, а я сегодня изображаю бедненького шута-бродягу. Пусть думают, будто великие люди у них водятся только в сказках, а не правят Республикой Селесией и остальными пьедийскими лоскутами из-под ширмы.
Маршрут я, как всегда, поменял — чтобы даже самые усердные летописцы не вычислили, откуда же тянутся ниточки марионеток. Шагал долго, тропа к границам ханства тянулась бесконечной серой кишкой, не приметной и не ароматной.
И вот, аккурат перед переправой через ленивую Озенар, ко мне прицепилась дама. Хороша, как свежий скандал, но мне сейчас не до амурных турниров: дорога важнее кружев. Однако милая шлейфом тянется за мной, будто у неё странная тяга на колпаки. Я дал стрекоча и сунулся на ближайшее дерево: вверх, в листья, вне поля её прекрасных глаз.
Мимо ствола аккуратно ковыляет сам Солис — тот самый катландский кот-коммерсант. Шепчу сверху:
— Скажи дамочке, что шут испарился! Ты меня не видел, не нюхал, не обнюхивал.
Кот прищурился:
— Сколько платишь, о призрак в колокольчиках?
Кидаю вниз три золотых сольда.
— Достаточно?
— Добавь ещё блеску, — мурлыкнул барыга.
Снимаю сапог, вытряхиваю обычный мелкий камешек, швыряю:
— Вот тебе. Больше нет… (На самом деле сумма полна звона, но кому рассказывать?)
— Ладно, — фыркнул Солис.
Он выходит к даме. Она порхает ресницами:
— Где тот дивный шут?
— Перепрыгнул реку и упорхнул, — мяукает мой доверенный.
Дама вздыхает, благодарит и устремляется дальше, к горизонту. Я спускаюсь к Солису, обезьянка рычит: видать, кошачий пахнет слишком прагматично.
— Куда лапы несёшь? — спрашиваю.
— К казакам, — отвечает, — к степным грубиянам.
Я мелодично вру:
— А мне шляхта паланская велела их же бить кнутом. Нам по пути, не желаешь компании?
Кот зевает:
— Хитрец. Небось хочешь, чтобы я тебя даром охранял?
— Даром? — усмехаюсь я и вытаскиваю мешочек с золотом. — Вот твоя плата за верность длиной в дорогу.
Солис щёлкает клыками, взвешивая звон. Соглашается. И так начинается наш путь: я, мой рычащий примат и меркантильный кот, шагом к казакам, где железо звенит громче смеха.
Мы пересекли реку, под ногами хлюпнула глина, будто недовольная, что снова приходится кого-то держать. Прошли ещё пару километров — и, конечно же, куда без кочевников. На конях, в пыли, с лицами, которые будто веками вырезались степным ветром.
— Мы всегда рады иностранцам. Куда направляетесь? — спросил один, явно самый разговорчивый из их табора.
Солис, как всегда, сух:
— В Паланию. Провинцию Рибовии.
Кочевник ткнул пальцем куда-то в горизонт, словно продавец, показывающий на залежалый товар:
— Туда вам…
Ну что ж, повернули туда. А за спинами — шорох.
— Почему мы сразу их не устранили? — раздалось тихо.
— Чуйка, — ответил другой. — Похоже, кто-то из благородных, особенно котяра. Устроим тут засаду — пожалует караван мстителей. Пусть их сожрёт Оно...
Шагали мы по бескрайней степи, где трава шуршит, будто счёты под лапой счетовода. Обезьянка дремала у меня на плече — видно, верила, что я не впутаю её в чужие долги.
— Эй, меховой абак, — бросаю через плечо. — Сколько нынче стоит твоя угрюмость за пуд? Дай-ка приценюсь: вдруг куплю оптом.
— Моё раздражение не продаётся, — рычит Солис. — Хотя, если заплатишь, подумаю.
— Ах, как жаль. Я бы взял пару бочонков — для банкетов при дворе. Гости любят новую приправу к скуке.
Солис щёлкнул когтем по зубу — звук медный, нервный.
— Слушай сюда, балаганный паразит. Рынок — не сцена для твоих острот. Это ярмарка долгов. Ты приносишь к ней товар-надежду, уходишь с клеймом-обязательством. Деньги — кровь, а купцы — хирурги: режут, чтобы циркуляция не останавливалась.
Да-да, конечно, рынок — кровеносная система… Я внутренне улыбаюсь. Мой род сам перекачивает эту кровь, пиявки в шелковых чулках.
— Прекрасный анатомический очерк, — хлопаю в ладоши. — Но расскажи-ка, как этот ваш рынок ставит цену на штуку столь бесценную, как моё великолепие?
— Очень просто, — губы его дёрнулись. — Ты либо создаёшь спрос на собственную шутовщину, либо сам платишь, чтобы тебя слушали. Спрос зиждется на нужде. Нет нужды — нет цены. Нет цены — ты пыль.
— Я? Пыль? Жалкая порошинка, занявшая целый тронный зал? Боюсь, тебе придётся насыпать на меня налоги, чтобы смести.
— Налоги — это плата за охрану той же нужды, — бросает Солис. — Государь воздвигнет закон как стену: внутри продаёшь, снаружи погибаешь. Не хочешь кровью — плати монетой. Не хочешь монетой — станешь кровью.
Интересно. Мы, Альбарецци, предпочитаем, чтобы люди сами шли к нам за кандалами и называли их браслетами.
— Умно, кошак. Весьма умно. Кто тебя обучил такой математике выживания?
— Жадность. Она лучший учитель. Она шепчет: всякая вещь имеет двойную цену — ту, что платит покупатель, и ту, что платит дурак, решивший, что купил достаточно.
Он прищурился, словно проверяя, дурак ли я.
— Кстати. Хочешь настоящую тайну рынка? — Солис сплюнул в пыль, будто подписывал печатью тайного совета. — Рынок — это собор алчности: прихожанин исповедует грехи в виде потребностей, жертвует серебро, а выходит освящённым новым недостатком. Чем чаще грешит, тем выше оборот, тем богаче храм. Это на Востоке. Сам понимаешь, у нас нет таких понятий. Но принцип тот же...
Так-с, это ново… Я отмечаю про себя. “Собор алчности” — неплохая метафора для наших долговых переплётов. Придётся позаимствовать.
— Блистательно! — развожу руки. — Ты только что дал мне проповедь, за которую монахи заплатили бы целым аббатством.
— Заплатили бы — значит, цена есть, — усмехается Солис, но усы дрожат от удовольствия.
— Боюсь разориться на твоей мудрости. — Я стреляю в него взглядом. — Скажи честно: ты когда-нибудь спишь? Или боишься, что во сне кто-нибудь наложит пошлину на твой храп?
— Сплю, когда процент перестаёт расти, — огрызнулся он. — То есть, никогда.
— Великолепно. Беру на заметку: вклад “Бессонница под 12 % годовых”.
Я знал, что он ответит. Конечно знал. Но, как вы понимаете, чувство рационализма — это не мой спутник. Я в компании с безрассудством и лёгкой жаждой подначить.
— А ну-ка, раскрой ещё парочку своих торговых секретиков, котяра? — спрашиваю я, прищурившись, будто собираюсь стащить у него хвост и продать обратно с накруткой.
Солис только усмехнулся, и в голосе его звякнула монета:
— А вот тут, шут, тебе придётся заплатить.
— Как тебя зовут? — вдруг спросил я.
— Солис. Просто Солис. — пробормотал он.
— Меня — Чезаре Арковуцци.
Мы шагнули в тень одинокого кургана, а ветер посвистывал сквозь колпак, словно считал прибыль. Да, кот, твой “собор алчности” пригодится. А пока — пусть рынок продолжит пульсировать. Чем громче звон монет вокруг тебя, тем тише слышен мой смех за кулисой.
Мы ещё не успели доплевать договорённости друг другу под ноги, как густой дух разложения ударил в ноздри, словно кто-то разворотил на солнцепёке боевой слоновий труп и щедро приправил его медью.
Солис сморщил нос — вышло так, будто коту прищемили душу.
— Пахнет… чем-то нехорошим.
Я щёлкаю языком:
— Для тебя, меховой, «хорошо» пахнут только деньги.
— Я серьёзно, шут, — цедит он, хищно втягивая воздух. — Нас сюда заманили.
Обезьянка у меня на плече захохотала, будто пересчитала все его будущие убытки.
— Конечно заманили, — признаюсь без капли стыда. — Я сюда и шёл без цели, чисто ради каприза. Разве не прелесть — идти, не зная куда, и встретить судьбу в неприличной позе?
Глаза Солиса сверкнули, как если бы налоговый сборщик прикинулся нищим.
— Ты дурак, что ли? Полный?
— Ладно-ладно, успокой своё меркантильное сердце, — машу рукой. — Выберемся.
— Выберемся? — зарычал он. — Да мы здесь заблудимся. Никто не заманивает туда, откуда есть выход!
— Спокойно, катландец. Вдруг найдёшь что-нибудь товарное: кусок гнилья редкой породы, продашь академикам–анатомам втридорога.
Он схватился за меч, но напоминание о моей авансовой мошне вдруг подействовало лучше валерианы: лезвие вернулось в ножны.
Мы шагнули дальше. Воздух сделался влажным, словно мы стояли с тазами под чумной моросящей солью у моря; у самой земли клубился туман цвета старого гноя.
— Фу… пахнет, честное слово, хуже помоек Кальтроса, — бурчу я, прикрывая нос ладонью.
Ни птичьего вскрика, ни стрекота. Лишь далёкий шёпот, будто кто-то пытается растолковать деревьям их грехи.
Солис шмыгнул ухом:
— Мне послышалось? Или ветер умеет сплетничать?
— Сейчас какая-нибудь краказябра и бросится на тебя, — подбадриваю. И во всю глотку в кусты: — Эй, шушеры! Прыгайте на катландца. Пока не поздно — он вам втюхает цену втридорога!
Шёпот затих. Так резко, будто я предъявил налоги тени.
Солис метнул кулак — я изящно нырнул, лишь звякнули колокольчики на колпаке.
— Чёрт тебя разверни, скотина половинчатая! — прошипел он.
— Тише-тише, — улыбаюсь, — я же бесплатно повышаю тебе пульс, чтобы кровь быстрее считала проценты.
Мы двинулись дальше, и тут тропа под сапогами — ох, сладчайший сюрприз! — зашевелилась. Сначала едва-едва, будто старуха скребёт ножкой по полу. А потом — бух-бух-бух — забилась, как жила под толстой кожей земли.
Я присел, коснувшись пальцами почвы: она тёплая, влажная, от неё тянет тошнотворно-железным запахом — как от свежего разреза.
— Видел ли ты когда-нибудь, Солис, чтобы дорога считала удары сердца? — шепчу.
Он не ответил.
Клянусь всеми поддельными печатями Селесии, даже счётчик моего сердца стук-стукал медленнее, чем эта дорога-жила. А тут — новая художественность: стволы вокруг вдруг начали дышать. Да-да, выдуваются и втягиваются, будто задумали превратиться в кузнечные мехи. Кора лопается, под ней — сырой, розово-серый слой кожи, матово блестящий, мокрый, жирный. Из разрывов сочится густая, буро-жёлтая дрянь и капает, как сальная свеча, на землю, где сразу заскуливает мох.
— Погляди, котяра, ветер тут не прописан, а они всё равно мнют себя ивами, — хохочу, придерживая Джакомо на плече; бедняга вцепился в мой рукав так, что чувствую, как дрожь передаётся через ткань.
Солис — сплошная сморщенная морда недоверия: — Смеёшься, пока не пахнет серебром. Я говорю, нас втянули в ловушку.
Пульс леса доносится уже не только от тропы — ветви подрагивают, сбрасывая тягучие нити слизи. Запах усилился: тухлая печень, намоченная в уксусе.
И тут — из ствола рядом торчит тело. Пожалуй, когда-то оно было человеком: плечо, шея и голова впаяны в древесину. Из груди растут розы — сухие, буро-красные, лепестки скрывают человеческие зубы, как будто у цветов собственная пасть.
Солис, моргая, проходит ладонью по надписям на лепестках: — Что за хрень?.. Тут имена!
Челюсть дерева раскрывается:
— Они перестали жить, когда перестали стремиться. Они гнили при жизни. Их душа — удобрение.
Голоса накладываются мужской, женский, детский — дурной хор.
— Эй, древесный герольд! — кот рычит, — Как выбраться?
— Разложение не знает дорог наружу… — сипят розы.
Я хмыкнул:
— Слышал? Сейчас оно тебе карту нарисует. Кровью и опилками.
— Заткнись, Арковуцци! — шипит Солис.
Голоса снова, прерывисто, как заевший орган: то умолкают, то повторяют одно и то же. Джакомо пищит — выбираемся шагом-шагом, пока хор не решил зарядить новое ораторио.
Дальше по тропе — старик-обрубок. Лысый череп, кожи почти нет, только серый пергамент. Ни носа, ни рта, ни глазниц — ровное оскобленное пятно. От плеч вниз ничего: торчат обглоданные культяшки, и всё. Солис вместо того, чтобы испугаться, направился к нему. И спрашивает.
— Как отсюда выбраться?
Видимо, он не боялся тварей и судя по всему, одна тварь подсказала ему дорогу.
Но тело ползёт, шурша мокрой грудью по земле, как улитка из мяса. Куда? К сапогам Солиса.
— Вот, котяра, даже Джакомо сидит тихо, а этот без лицевых излишеств не спрашивает, как выйти. Учись экономить слова.
— Мне бы выйти — я бы сэкономил всё! — Солис пятится, отшвыривает туловище ботинком, — Если б ты мне не сунул свой мешочек, я б вас обоих, тебя и твою макаку, уже заложил под вечный процент!
Я задыхаюсь от смеха: образ богат, кот прожил бы, но смешнее было бы посмотреть, как он оформляет закладную на говорящую тушу.
И вот — самый сладкий сюрприз. В пульсирующей жиже под корнями лежит человек боком. Нет, «человек» — слишком щедрое слово. Его кожа пузырится, будто варёная. Пульсация леса усиливается, и он, скрипя суставами, поворачивает к нам голову.
— Мама… забери меня отсюда… я гнию… — произносит сразу восемью жуткими голосами.
Я расхохотался, бросая взгляд на Джакомо: — Ну? Усыновишь его?
Джакомо только пискнула.
Существо встаёт — на восемь конечностей: из боков вырастают лишние руки-ноги, суставы выгибаются, хрусть-хрусть, и вот перед нами паукообразное тело, улыбка трескается, губы сочатся кровью.
— МАМА! ЗАБЕРИ! Я! ГНИЮ! — кричит он, плюя алой пеной.
Солис не ждёт. Выгребает нож — свист, вспоротый бок, чёрно-красная смесь брызжет на жёлтый мох. Тварь вопит, фонтаны гнили липнут к коту.
Я делаю реверанс:
— Странно! Обычно те, кому я наскучил, уходят. А этот приполз — услугами не побрезговал.
Солис, мотнув ухом, отвечает, отшвыривая лужу хлюпающей плоти: — Или уходят, если им не платят за время, проведённое с тобой.
Тварь, вскрикнув, обмякла. Лес продолжал дышать — наши имена ещё не выросли на зубчатых лепестках, но, признаться, впервые за долгое время я усомнился, готов ли смеяться, когда кора попросит у меня кредит под залог сердца.
Не успел я оттереть с колпака брызги недавней материи, как заметил: небо тут вовсе не серое. Оно будто покрыто толстым слоем хлебной плесени — зелёно-чёрные острова спор ползут, расширяются, схлопываются, словно кто-то замешал облака из прокисшего теста.
Мы идём, и чем дальше — тем образы искривляются: деревья выгнуты в карикатурные арки, кроны вспухают, стволы дрожат. Запах гнили давит, как налог на роскошь. Под ногами опарыши копошатся веером, взбивают почву, будто хотят переписать рельеф.
Джакомо, бедовый гурман, ловит рылом жирную букашку и спешит продегустировать. Я выдёргиваю тварь у неё из пасти, швыряю в сторону:
— Поедем на юг, скушаешь пару бананов.
И тут — земля берёт да и двигается. Прямо как бухгалтер, у которого под ногами зашевелился баланс. Почва вспухает волнами, и из расщелин лезут человеко-образные гады: кожа, как мокрый пергамент, кости проваливаются под собственным весом. Они ползут со всех сторон, шурша суставами.
Но главный номер выходит из тумана, как штраф из казначейства. Как я потом узнал, оно зовётся каракуртом.
Тварь-опухоль высотой с башню налоговой палаты. Шесть лап, облепленных струпьями, из трещин чёрная смола хлюп-хлюп на землю.
На спине — пузыри, выпуклые, прозрачные; лопаются — блям! — и выпускают ревущие тучи насекомых, жалящих воздух.
«Глаза»? Нет глаз. Дыры, из которых журчит гной, а в гное кишит ещё гниль.
Он плюёт тяжёлой слизью — шмяк! — и там, где она ударяет почву, земля вспыхивает бледным цементом, будто плоть сама себе ставит надгробье.
Солис зашипел сквозь клыки, и мы бросились. Я хохочу — иначе сорвусь и завершу карьеру в виде компоста. Джакомо визжит, держится за мой ворох колокольчиков.
Лес, мерзавец, пытается сыграть заодно: влажные стволы складываются навстречу, ветви тянутся, как ловушки судебных приставов. Где-ни-где щупальце-корень хлобысь по ботинку — не отхватило сапог лишь чудом.
Позади тварь ползёт на всех шести, пузыри лопаются трынь-бдыщ, дождём из жал.
Впереди — канава, потом низина, потом тёмный провал в земле — будто рот, забитый камнями. Я крикнул:
— Туда, кот-кошелёк! Под землю — в убыток Каракурту!
Солис нырнул первым, я — следом, обезьянка на голове, как особенно нервный парик. Внутри — тесный шахтный коридор и ржавый люк. Мы взялись за кольца, дёрнули, тррр-бах! — закрыли крышку. Снаружи — топот, грохот, шипение: твари бьются, царапают, скребут. Железо звенит, будто бубенчики моих лучших башмаков на балу мертвецов.
Солис делает шаг по сырому камню.
И вдруг — тишина.
Хлынувший пот срывается с его усов. Едва каблук коснулся плиты — как по команде, за люком всё стихло.
Мы переглянулись. Впервые за всё путешествие ни я, ни кот-капиталист не нашли остроумия. Только Джакомо шмыгнула носом и тихо икнула — видать, вспоминал вкус той запрещённой букашки.
Но мой любимый панч
Земля берёт и двигается как бухгалтер у которого под ногами зашевелился баланс.
Это пожалуй самая остроумное сравнение которое я слышал за последний год, без преувеличения)
Сюжет цепляет не тем, что такого я еще не где не видел, а идеально синергирует с авторской подачей.
Будет бумажный вариант всей книги — куплю с первой же получки, такая подача идея и сюжет того стоят