Виктор Берс

Виктор Берс 

Писатель фантастики

60subscribers

94posts

goals3
5 of 100 paid subscribers
Первая планка. Так я пойму, что моё творчество кому-то нужно.
1 of 3

Звёздные войны. Дедра. Заря нового порядка.

Дедра Миро. 19 ДБЯ, Корускант. Академия юстиции.
Дождя на Корусанте не бывает — во всяком случае, не в верхних уровнях, где облака давно вытеснены башнями, а небо расчерчено бесконечными нитями транспортных потоков. Но в учебном крыле Академии юстиции что-то всё же капало: где-то в недрах климатической системы протекла дренажная труба, и по серой стене аудитории № 9 ползла тонкая влажная дорожка. 
Дедра Миро смотрела на эту дорожку с раздражением, которое сама не вполне могла себе объяснить. Лектор говорил о прецедентном праве Среднего Кольца — монотонно, без интереса, как человек, читающий курс, в который сам давно не верит. Половина аудитории дремала. Кто-то под партой листал спортивные сводки на датападе. Парень слева от Дедры — родственник сенатора с Чандрилы, поступивший по протекции и едва тянувший на проходной балл, — рисовал в датападе непристойный рисунок.
А по стене ползла вода. Маленький, ничтожный беспорядок, который никто не желал устранить. И Дедра вдруг подумала, что вся галактика — это и есть та самая протекающая труба. Все видят. Никому нет дела. И капля за каплей точит камень, пока однажды не рухнет всё здание.
Ей был двадцать один год, и она оканчивала Академию первой на курсе. Это не было предметом гордости — гордость предполагала, что результат мог оказаться иным. Для Дедры он не мог. Она не знала другого способа существовать, кроме как делать всё безупречно. Безупречность была её бронёй, её крепостью, единственным, что принадлежало ей целиком и не могло быть отнято.
Отнять у неё умели хорошо. Этому её научили рано.
Она почти не помнила родителей. Два силуэта против света, тёплый запах, чей-то голос, напевающий что-то без слов, — обрывки, которые с годами стёрлись. Зато она в подробностях помнила день, когда за ней пришли. Серый комбинезон социального инспектора. Холодный коридор. Дверь, которая закрылась за её спиной с тихим, окончательным щелчком.
Ей было три года. Ей объяснили — позже, когда она подросла достаточно, чтобы читать собственное дело, — что её родители взяли кредит. Маленькие люди, мелкие торговцы, поверившие, что честный труд чего-то стоит. Они заняли денег у банка муунов, чтобы расширить дело, и не сумели расплатиться, когда проценты выросли втрое за один стандартный год — по условиям, которые они подписали, не прочитав, потому что отказаться значило не получить кредита вовсе. По закону о кредите их признали несостоятельными. Отправили на долговые работы — отрабатывать сумму, которую невозможно было отработать за две жизни и лишили родительских прав. 
И всё это — по закону. По безупречному, нерушимому закону Галактической Республики.
Вот чего Дедра не могла простить. Не банкиров — банкиры всего лишь делали то, что им позволяли. Она не могла простить систему, которая называла себя справедливостью и говорила красивые слова о свободе, — а на деле послушно держала нож, которым сильные резали слабых. Республика не была злой. Зло хотя бы честно. Республика была слабой, лицемерной и лживой, и эта её слабость казалась Дедре отвратительнее любого преступления.
Приют, в котором она выросла, назывался государственным сиротским учреждением. На самом деле это была холодная казарма, где никто никого не любил, где эмоции были лишней тратой ресурсов, а ласку заменял распорядок дня. Дедра не была там несчастна — несчастье тоже требует надежды на иное. Она просто рано усвоила правило: тёплых углов в этом мире нет, есть только порядок и беспорядок, и единственное спасение — в первом.
Она научилась любить распорядок. Колокол подъёма. Линии застеленных коек. Графики дежурств. В мире, где у неё отняли всё, расписание было единственным, на что можно было опереться. 
Так вышло, что Дедра выросла человеком, для которого порядок был не средством, а смыслом. Не путём к чему-то, а самой целью.
— …на этом, полагаю, мы и завершим, — пробормотал лектор, не дожидаясь сигнала. Аудитория всколыхнулась, зашуршала, потянулась к выходу с облегчением людей, отбывших повинность.
Дедра убирала в сумку датапад, когда мимо её парты, толкаясь, протиснулась группа сокурсников. Родственник сенатора с Чандрилы — тот самый, с непристойными рисунками, — на ходу бросил приятелю:
— …да куда я денусь. Тётя уже всё устроила, место в Сенатском арбитраже ждёт. — Он рассмеялся. — Главное диплом получить, а там хоть как учись.
Дедра не подняла головы. Но внутри у неё что-то сжалось — знакомая, тугая, холодная пружина. Этот мальчик, не способный отличить статью от поправки, собирается вершить чужие судьбы — потому что у него есть правильная тётя. А она, первая на курсе, не имеющая за спиной никого, кроме государства, которое её вырастило, должна доказывать своё право на каждую ступень. 
Несправедливо, — подумала Дедра. И тут же поправила себя, потому что слово было неточным. Не несправедливо. Справедливости не существовало вовсе — была лишь видимость, декорация, тонкий слой позолоты на гнили. То, что она чувствовала, было проще и чище: это был беспорядок. Мир, устроенный неправильно. Текущая труба, которую никто не чинит.
Она вышла последней.
***
Из академии Дедра отправилась не домой, а на работу от академии, которая позволяла ей свести концы с концами.
Она работала в информатории Судебных сил — разбирала и каталогизировала старые дела, наводила учёт в чужом хаосе. Работа была скучной, нудной, ниже её способностей. Место ей дали за безупречную аккуратность, и держалась она на нём тоже только аккуратностью: ни связей, ни покровителей, ни имени за спиной у неё не было. Платили мало. Но этого жалованья, вместе со стипендией выпускницы-сироты, хватало ровно на то, чтобы жить, — и Дедре этого было довольно. Она привыкла обходиться малым. 
Турболифт нёс её вниз города-планеты.
За прозрачной стеной шахты разворачивалась его утроба: уровень за уровнем, каждый — отдельный мир со своим небом из перекрытий, своим климатом, своим временем суток, установленным муниципальным регламентом. Здесь, в средних ярусах, «день» означал лишь, что освещение секторов выкрутили на дневной режим.
Воздушные потоки шли в двенадцать рядов, как реки, текущие сразу во все стороны. Транспортные капсулы скользили по невидимым коридорам — тысячи, десятки тысяч, и ни одна не задевала другую: всё держал единый диспетчерский разум, считавший траектории быстрее, чем человек успевал моргнуть. Между башнями сновали дроиды-курьеры — приземистые, с мигающими маркерами доставки, целыми стаями, перенося посылки, инфокристаллы, горячие контейнеры с едой через пропасти в сотни этажей. Один из них на миг прилип к стене шахты рядом с кабиной, а потом метнулся прочь, в поток.
Кабина остановилась пропустить пассажиров. Перед Дедрой, спиной к ней, стояла молодая пара. Парень что-то говорил девушке вполголоса — она смеялась, прижавшись лбом к его плечу. Он обнял её одной рукой, второй держа над ними двоими тонкий зонтик-голопроектор: безделушку, разбрасывающую вокруг них мягкий золотистый свет, имитацию солнца, которого здесь, в средних ярусах, никто живьём не видел. Девушка подняла ладонь, и крошечные световые блики заскользили по её пальцам, как капли.
Дедра смотрела на них с отстранённым любопытством — так разглядывают незнакомый прибор, назначения которого не понимаешь. Ей не было больно и не было завидно. Просто это был фрагмент чужого устройства жизни, которым она не владела и не стремилась овладеть: вот эта лёгкость, эта способность держать над собой искусственное солнце и смеяться под ним посреди экуменополиса. Где-то здесь, подумала она бесстрастно, и пролегает та самая граница. Этим двоим достаточно зонтика и тёплого света, чтобы быть счастливыми. 
Пара вышла на следующем ярусе, унося своё маленькое солнце. Двери сомкнулись. Кабина пошла дальше вниз, и золотистый свет сменился ровным, белёсым свечением служебных секторов.
***
Информаторий Судебных сил занимал четыре нижних яруса административного блока — четыре этажа кристаллических картотек и серверных колонн, гудящих ровно и бесконечно. Дедра заняла своё место за терминалом каталогизации — узкий стол в торце третьего яруса, лампа, считыватель, коробка с инфоркристаллами на смену. Сегодня коробка была меньше обычной, и часть ячеек в стеллаже напротив пустовала: ровные прямоугольные провалы там, где ещё вчера стояли кристаллы.
Она открыла рабочий журнал и пробежала глазами список задач. Ничего нового: те же категории, те же индексы, что и в прошлую смену. Ни строки о том, что часть фонда ушла. Ни пометки, ни распоряжения, ни хотя бы краткого «изъято» напротив опустевших ячеек.
Дедра открыла рабочую опись и провела по ней пальцем сверху вниз. Опись числила на полках то, чего на полках не было. Седьмая категория значилась в наличии — а ячейки напротив зияли пустотой. Сорок одна единица. Исчезли, не оставив за собой ни единой строчки.
Это было неправильно. Кристаллы не уходят из хранилища сами, и уж тем более не уходят молча: всякое движение фонда — приём, выдача, перемещение — оставляло след в журнале, иначе учёт не имел смысла. А здесь следа не было. Дела попросту исчезли, и журнал об этом не знал.
Дедра поднялась из-за стола и пошла искать руководителя.
Она нашла его в его закутке у входа на ярус.
— Седьмой категории нет на полках, — сказала она вместо приветствия. — Сорок одна единица. В журнале по ним пусто. Ни приёма, ни выдачи, ни перемещения. Куда они делись?
Корвин. Руководитель информатория — сухощавый человек с серым лицом кабинетного работника, который двадцать лет провёл при ровном освещении и сам приобрёл его оттенок. В руке у него была термокружка, от которой пахло дешёвым кафом. Он остановился и глянул на её.
— Седьмую категорию забрали. Не каталогизируй, просто закрой смену и иди. Делов-то.
— Опись не сходится, — сказала Дедра, не оборачиваясь. — Седьмая всё ещё числится за нами. Сорок одна единица. Физически её нет. Я не могу закрыть инвентаризацию чисто.
— А ты закрой как есть. — Корвин отхлебнул из кружки. — Спишешь сорок одну по факту убытия, поставишь сегодняшнюю дату — и порядок. К утру всё сойдётся.
Дедра  почувствовала опасность. У неё возникло ощущение, что кто-то хочет спихнуть на неё ответственность и внутренне подобралась.
— Списать по факту убытия — это списать на убыль. На недостачу. Если я ставлю сюда свою электронную подпись, то недостача оформлена на наш ярус. На меня.
— Ну, формально. — Он повёл плечом. — Но кто это будет поднимать? Сейчас всем не до старых описей. Опись полежит, через месяц про неё забудут. Закрой по-тихому, и разойдёмся по домам.
— А если не забудут?
— Слушай. — Корвин поставил кружку на край её стола — мягко, доверительно, как ставят, когда собираются говорить по-свойски. — Тебе скоро диплом. Тебе рекомендация от меня не лишняя будет, верно? Так зачем тебе сейчас раздувать из ничего? Сорок одно дело, кому они нужны. Закрой смену, не создавай мне писанины, а я о тебе хорошее слово замолвлю, где надо. Все довольны.
Дедра выслушала это ровно, до конца, не перебивая. Так выслушивают условие, которое всё равно собираются отклонить.
— Я не буду списывать эти дела на недостачу, — сказала она. — Их не утратили. Их вынесли. Без акта об изъятии я не приму опись.
Корвин помолчал.
— Заходили двое вооруженных в сером и всё вынесли. Подписывать ничего не стали. Сказали — оформят централизованно. Когда — не сказали.
— Значит, есть кто вынес и под какое предписание. — Дедра развернулась к терминалу. — Я оформлю иначе. Перевожу сорок одну единицу в отдельный статус: «Изъято по предписанию, приёмный акт не предоставлен». Дата, время, основание — реорганизация, и ваша виза. Если завтра спросят, где сорок одна единица, ответ будет не «недостача», а «изъято такими-то без оформления». Недостача — это моя вина. Изъятие без акта — их.
— Их, — медленно повторил Корвин. — То есть ты официально, в журнале, пишешь, что новая юрисдикция вынесла дела без бумаг.
— Я пишу то, что было.
— А потом эта запись прочтут.
— Пусть читают. — Дедра уже заполняла форму. — Если им не нравится, что в журнале стоит «акт не предоставлен», самый простой способ это исправить — предоставить акт. Тогда я поменяю статус. Всё остальное — это просьба, чтобы я написала в государственном журнале неправду и подписала её своей рукой. Этого я делать не стану.
Корвин смотрел на неё чуть дольше, чем смотрел до сих пор. Так смотрят, когда удобный, тихий вариант ускользает из рук, а взамен остаётся вариант правильный — и оттого неудобный вдвойне.
Он постоял ещё. Потом забрал со стола свою кружку — уже без прежней доверительности, как забирают то, что зря выставили напоказ.
— Ладно. Ставь свой статус. Визу дам. — Помолчал и добавил, отворачиваясь: — С тобой не пропадёшь, конечно. Только и не согреешься.
И пошёл прочь между стеллажами, в ровный гул серверных колонн, унося своё серое лицо и своё лёгкое, осевшее недовольство.
***
Дедра жила глубоко. Не на самом дне — туда она бы себе не позволила опуститься, — но достаточно низко, чтобы солнца не видеть никогда. Стипендии выпускницы-сироты хватало ровно на тесную комнату в перенаселённом жилом блоке, где стены были тонкими, лифты — грязными, а соседи менялись так часто, что она перестала запоминать лица. Её это устраивало. Сюда она приходила только спать и думать. Жила она не здесь. Жила она там, наверху, в чертежах своего будущего.
Дверь блока считала её пропуск с третьей попытки — дешёвый замок барахлил уже месяц, но арендодатель постоянно переносил сроки по замене.  
Комната была размером с тюремную камеру, и Дедра иногда находила в этом сходстве нечто успокаивающее. Койка. Откидной столик. Узкий шкаф, где одежда висела в идеальную линию. Старый головизор на стене — собственность хозяина блока, кривовато прикрученный, с трещиной в углу экрана. Больше ничего. Ни украшений, ни голоснимков, ни вещей, которые что-то значили бы. 
Она сняла китель академии, повесила его в шкаф — ровно, разгладив плечи ладонью. Нужно было поужинать. Она достала из ниши термопакет — стандартный рацион, серый брикет неопределённого вкуса, какие выдавали по социальной программе. Активировала нагрев, дождалась щелчка, села на край койки с миской на коленях. И, протянув руку, ткнула в панель головизора.
Экран ожил с шипением. Трещина в углу разрезала изображение надвое.
— …и потому я говорю вам — не как чиновник, но как гражданин, переживший те годы наравне с вами…
Какой-то новый функционер — Арс Дэнгор. Дедра не знала его — лицо новое, из тех, что в последние недели заполнили все каналы ГолоСети, вытеснив прежних, республиканских. Немолодой, гладко выбритый, в безупречно сидящем сером мундире нового образца. За его спиной — эмблема: шестерёнчатое колесо в круге, которое она теперь видела повсюду. Говорил он размеренно, без трескотни, без заученной улыбки. Говорил как человек, который не уговаривает, а сообщает.
Дедра поднесла ложку ко рту. Питательная масса была тёплой и безвкусной, как всегда. Она ела медленно, размеренно, не сводя глаз с экрана. Без интереса — скорее с привычным аналитическим вниманием, с каким разбирала старые дела в архиве.
— …Республика называла себя оплотом цивилизации, — продолжал чиновник. — Но что осталось от этого оплота к закату её дней? Сенат, тонущий в пустословии, покуда целые системы взывали о помощи и не получали ответа. Сотни голосов, спорящих до хрипоты, — и ни единого решения, доведённого до конца. Слово «свобода», которое означало лишь свободу сильного грабить слабого, свободу картеля морить голодом планету, свободу преступника уходить от правосудия.
Дедра перестала жевать.
— Это не свобода, — сказал человек на экране, и трещина в стекле рассекла его лицо пополам. — Это хаос.
Она опустила ложку обратно в миску.
Часть её — холодная, выученная за пять лет в Академии — отмечала приёмы. Это была речь. Выверенная, написанная кем-то, отрепетированная: апелляция к усталости, к страху, нарастающий ритм, паузы в нужных местах. Дедра умела отличать факт от риторики. Она понимала, что её убеждают, и понимала, как именно.
Но риторика лжёт о средствах, а не всегда о цели. И цель, которую этот человек называл вслух — спокойно, буднично, словно нечто само собой разумеющееся, — попадала точно в то место, где у Дедры Миро вместо сердца была сжатая холодная пружина.
— Там, где Республика говорила — Империя действует, — произнёс он. — Там, где Республика колебалась — Империя стоит твёрдо. Там, где Республика разделяла — Империя объединяет. Закон будет един и нерушим — от сияющего сердца Корусанта до самых дальних окраин Внешнего Кольца. Один для всех. Один для слабого и один для сильного.
— Хаос едва не поглотил нас всех, — говорил он. — Но из пепла рождается новое пламя. Эпоха раздора окончена. Эпоха слабости окончена. Эпоха страха окончена.
Он сделал паузу. Посмотрел прямо в камеру — и сквозь трещину в стекле, через тесную комнату, как показалось Дедре, прямо на неё.
— Начинается эпоха Порядка.
Дедра сидела с остывающей миской на коленях и не чувствовала ничего похожего на восторг. Восторг был эмоцией, а эмоции были беспорядком. Она чувствовала иное — более глубокое и более холодное: чувство узнавания. Будто кто-то впервые в жизни произнёс вслух то, что она жаждала. Это был конец удобного, гнилого, сытого мира.
Для Дедры Миро это звучало приглашением.
Она доела рацион — методично, до конца, не оставив ничего. Ополоснула миску, поставила сушиться, выровняв её относительно края полки. Головизор продолжал говорить — пошли цифры, обещания, перечень новых служб, что поднимутся на месте старых. Среди прочих прозвучало и название, на котором Дедра задержала взгляд: Служба имперской безопасности.
Она поняла — это шанс. Только что созданное. Ищущее первых сотрудников. Людей преданных. Людей, понявших на собственной шкуре, что старый мир был гнильём.
Её досье, которое в Республике было бы пятном — дочь должников, изъятая государством, без рода, без связей, без покровителей, — в новой Империи переставало быть пятном. Оно становилось рекомендацией. Без семьи, без протекции. Им и нужны такие, те, кем будет легко управлять. Пусть. Зато это шанс для неё.
Дедра выключила головизор. Экран погас, трещина в углу стала просто трещиной. Она сняла с вешалки форменный китель, надела его, оправила, проверила пальцами, ровно ли лежит воротник.
Я не просто хочу служить новому миру, — подумала Дедра Миро, смотря на то, как она выглядит в отражении. — Я хочу стать им.
P.S. 
Думаю написать историю Дедры Миро. Антагонистку из сериала Андор. Это может быть первой главой. Как вам? 
начало у истории хорошее, но конец в сериале плохой. Когда конец книжки хороший, то такую книжку можно потом и перечитать...
medeo20, это конец лишь в сериале. Я хочу написать книгу про другую сторону конфликта. Про офицера, который всей душой верит в империю, в идею единства. История будет продолжена. Есть интересные сюжетные крючки. Планирую пока двухтомник. Обещаю, что перехода на сторону повстанцев и раскаяния не будет, но читатели будут понимать и болеть за эту героиню.
Subscription levels4

Уровень 1. Автор, пиши!

$2.59 per month
Для тех, кто понимает, что автор либо пишет и зарабатывает на этом, либо зарабатывает деньги в другом месте и не пишет. Спасибо за поддержку!

Уровень 2. Автор, пиши еще!

$5.2 per month
Когда автор видит такую поддержку, он понимает, что пишет хорошо. И пишет еще больше. Спасибо за поддержку!

Уровень 3. Вау-эффект!

$7.8 per month
Автор в шоке от вашей щедрости! От души!

Уровень 4. Гипер-ультра поддержка

$13 per month
Автор визжит от восторга! Разве так бывает? 
Go up